Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм
Минни ждала Диану в своей любимой Малиновой гостиной. Цесаревна была в домашнем бархатном платье цвета бордо, с гладко зачесанными темными волосами. На столе перед ней дымился датский фарфоровый кофейник и стояли тонкие хрустальные розетки с вишневым вареньем. При виде Дианы великая княгиня отложила альбом с гравюрами и порывисто поднялась навстречу. Диана опустилась в церемонный придворный реверанс, но Мария Федоровна не позволила ей закончить поклон, подхватила под локти и трижды поцеловала в обе щеки по-родственному, тепло и крепко:
- Оставь эти церемонии, Аглая! Садись сюда, к камину. Ты бледна. Пей кофе. Тебя совсем замучили модистки?
- Немного, Ваше Высочество. - Улыбнулась Диана, садясь в низкое кресло напротив. - Корсет мадам Сихлер требует от дворянки гораздо большего мужества, чем это можно представить.
Минни весело, по-девичьи рассмеялась, наливая ей кофе в фарфоровую чашку:
- О, я помню свою свадьбу в Зимнем! На мне было серебряное платье весом в три пуда, а бриллиантовая корона так впивалась в виски, что я едва не упала в обморок прямо перед митрополитом. Саша держал меня за руку, а у меня потом неделю синяки не сходили от всего. Но это проходит, милая. Всё проходит, а любовь остается.
Великая княгиня посерьезнела. Ее выразительные, живые темные глаза заглянули Диане в самое сердце:
- Я позвала тебя не для протокола. Через четыре дня ты станешь мадам Воронецкой, снимешь придворный траур по девичеству, уйдешь из свиты и начнешь жить своим домом. Старый двор надеялся, что этим браком мы отдалим тебя от нас. Они шептались у государя, что Воронецкий увезет тебя в провинцию или запрет в четырех стенах.
Диана спокойно отпила горячий кофе:
- Графиня Воронцова слишком плохо знает характер Романа, Ваше Высочество. И мой собственный.
- Они глупцы, Аглая. - Твердо произнесла Минни. - Меряют людей своими карточными долгами и бальными интригами. Саша вчера долго говорил с государем. Батюшка доволен отчетом Воронецкого по Выборгской дороге. Немцы отступили. Концессия передана русским промышленникам. И государь сказал замечательные слова "нам нужны такие волки, которые умеют перегрызать глотки чужим казнокрадам и не берут взяток с казны". Роман Александрович доказал свою верность делу.
Мария Федоровна подошла к секретеру красного дерева, открыла потайной ящик и достала массивный футляр из темно-синего сафьяна с тисненой золотой короной:
- Это мой личный подарок. Не казенный. От меня и от Саши.
Диана приняла футляр, нажала на золоченую пружину. Внутри, на белом атласе, лежали две старинные венчальные иконы в массивных серебряных окладах филигранной работы. Образ Спаса Вседержителя и Казанская икона Божией Матери. По углам окладов сверкали крупные уральские сапфиры густого василькового оттенка.
- Эту венчальную пару по моему заказу писали в мастерских Троице-Сергиевой лавры. - Произнесла Минни, коснувшись прохладного серебра оклада. - На обороте выгравированы слова благословения от меня и великого князя. Я хочу, чтобы они хранили ваш дом на Сергиевской от дурного глаза и зависти. Но это еще не всё.
Цесаревна положила ладонь поверх холодной руки Дианы:
- Ты остаешься моим личным секретарем по делам благотворительности и женских училищ. Никакой министр, никакой Адлерберг не вправе отменить высочайшее распоряжение. Двери Аничкова дворца открыты для тебя в любой день и час. Но помни. Отныне твой салон на Сергиевской это наш форпост в Литейной части. Всё, что купцы, сенаторы и молодые юристы не решаются сказать цесаревичу в парадных залах, они должны приносить в твою гостиную. Ты понимаешь меня, Аглая?
Диана медленно кивнула. Это было не просто благословение а официальное вручение мандата на создание теневого политического штаба молодой партии. Минни, при всей своей кажущейся европейской легкости, обладала безошибочным чутьем власти. Она строила собственную сеть влияния, и дом Воронецких должен был стать ее узлом.
- Я понимаю, Ваше Императорское Высочество. - Ответила Диана, глядя на мерцающие сапфиры. - И сделаю всё, чтобы Сергиевская никогда не подвела Аничков.
- Я знаю, милая. - Мягко улыбнулась Мария Федоровна. - А теперь иди. Тебе нужно отдохнуть. И пусть Роман бережет тебя. Если он посмеет тебя обидеть, я прикажу Саше разжаловать его в уездные стряпчие!
***
Десятого января в Петербург пришла настоящая рождественская метель. Снежная крупа хлестала по стеклам, занося парадные подъезды и превращая широкие проспекты в белые пустыни. Город затих, укрывшись в тепле каминов и изразцовых печей. По обычаю Российской империи последние две ночи перед венчанием жених и невеста не должны были видеться вовсе. Роман оставался в своей холостяцкой квартире на Литейном, закрывая последние дела в судебной палате, а Диана переехала в дом на Сергиевской, чтобы привыкнуть к новым стенам.
В огромном каменном доме стояла гулкая, торжественная тишина. Слуги бесшумно разошлись по своим комнатам во флигеле еще в десять вечера. На кухне остывала печь; старик Еремей обошел дворовые постройки, запер тяжелые чугунные ворота на два пудовых засова, спустил на цепь двух свирепых меделянских псов, которых уже доставили в дом и занял свой караул в привратницкой.
Диана осталась одна на всем втором этаже. Она не стала зажигать люстру в парадной зале. В ее спальне, просторной комнате с высокими лепными сводами, выходившей окнами в глухой заснеженный сад, горел лишь один матовый стеклянный колпак настольной лампы, заправленной керосином, да в угловой изразцовой печи потрескивали березовые поленья, бросая теплые янтарные блики на дубовый паркет.
На огромной двуспальной дубовой кровати работы громовских краснодеревщиков лежали пуховые перины, накрытые тяжелым шелковым стеганым покрывалом лазурного оттенка. Рядом на малом столике стоял сафьяновый футляр с датскими иконами и хрустальный графин с ключевой водой.
Диана разделась без помощи Степаниды. Она сняла жесткое дневное платье, с наслаждением распустила тугую прическу, позволив густым каштановым волнам рассыпаться по плечам ниже лопаток, и надела тонкую ночную сорочку из тончайшего голландского батиста. Сорочка была сшита по строжайшей моде эпохи: глухой воротник-стойка, застегнутый на мелкие перламутровые пуговки под самое горло, длинные пышные рукава на сборках и подол, закрывавший щиколотки и струившийся по полу мягкими складками. Чистота, скромность, сословное целомудрие.
Диана подошла к окну.
Сквозь двойные рамы, затянутые морозными узорами, виднелся темный сад. Метель улеглась, ветер стих, и в разрывах низких свинцовых туч сверкнула одинокая, пронзительно яркая звезда. Завтра наступит канун.