Серая мышка для герцога - Мария Шарикова
С глухим, резким стуком он отставил пустой хрустальный бокал на мраморную плиту подоконника. Звук, негромкий, но отчетливый, эхом раскатился под сводами пустынного коридора. Он провел ладонью по лицу, как бы стирая с него следы той непривычной, опасной мягкости, которая на миг полностью завладела им в уединении библиотеки. Предложение, которое он имел неосторожность сделать, было чистым безумием. Опасным, саморазрушительным и при этом абсолютно неизбежным. Наблюдать со стороны, как Эшли методично, день за днем, губит свою юность и свои чувства на алтаре этой безнадежной привязанности, стало для него пыткой, превосходящей силы его терпения. Лучше уж самому стать архитектором её возможного, пусть и нелепого, счастья с другим человеком. Лучше уж вложить в её неопытные руки инструменты, которые, возможно, в конечном счете обернутся против него же самого. По крайней мере, так он сможет быть рядом. Хотя бы в роли учителя. Хотя бы в роли циничного постановщика пьесы написанной им специально для неё.
Приглушенный гул музыки и гомон голосов доносился с другого конца длинной анфилады залов. Ему следовало возвращаться. Снова облачаться в доспехи легкомысленного, пресыщенного аристократа, для которого всё происходящее не более чем занимательный спектакль. Он поправил безупречно сидящие манжеты, механическим движением вернув на лицо привычную маску вежливого безразличия, и медленно, с видимой неохотой, направился обратно, навстречу яркому свету и фальшивому веселью.
Он не стал возвращаться в бальный зал, а свернул в мужскую половину, в курительную комнату, где под плотными, сизыми облаками ароматного дыма решались истинные дела и заключались пари, имеющие в свете вес. Запах выдержанного кубинского табака, выдержанного коньяка и мужского разговора был ему знаком и почти приятен своей простой, незамысловатой прямотой.
— Хэтфилд! Снова ищешь спасения от чар прекрасного пола? — раздался оживленный, беззаботный голос, едва он переступил порог.
Райн Кэмден, полулежа в глубоком кожаном кресле у пылающего камина, с присущей ему небрежной грацией держал в руке бокал с бренди. Рядом с ним, на низком столике из темного дерева, стояла массивная хрустальная пепельница. Он выглядел расслабленным и довольным, словно кот, только что отведавший сливок.
— Скорее, от их неизменной склонности к бесконечным дискуссиям, Рай, — отозвался Виктор, занимая свободное кресло напротив. Он протянул руку к стоявшему на том же столике графину и налил себе порцию янтарной жидкости, не спрашивая разрешения, — Оказывается, существует предел моей выносливости в вопросах обсуждения последних парижских фасонов и относительных достоинств новой примадонны Ковент-Гардена.
Райн рассмеялся, и его смех прозвучал легко и свободно.
— Всегда знал, что в глубине души ты — филантроп, Вик. Терпишь все это из одного лишь великодушия. А я, должен признаться, сегодня пребываю в особенно ударе. Леди Фэрмонт, как будто между прочим, обмолвилась, что не прочь принять моё приглашение на завтрашнюю утреннюю прогулку в Роттен-Роу
— Поздравляю, — произнес Виктор, и его собственный голос прозвучал удивительно ровно и спокойно. Он сделал небольшой глоток бренди, чувствуя, как обжигающая жидкость растекается медленным, тяжелым теплом внутри. — Кажется, твоя и без того обширная коллекция восхищенных женских взглядов пополнится ещё одним ценным экземпляром.
— О, полно тебе, будь снисходителен, — Райн отмахнулся изящным движением руки, но по довольному блеску в его глазах было видно, что комплимент пришелся ему по душе. — Не всем же быть столь разборчивым и… Как бы это точнее выразиться… стоически равнодушным к простым житейским радостям, как тебе, Хэтфилд. Кстати, я заметил, как ты беседовал с нашей маленькой серой мышкой. Мисс Фэрроу, если не ошибаюсь?
Виктор замер на долю секунды, затем с преувеличенной медленностью поставил бокал на столик.
— Твоя наблюдательность, как всегда, на высоте. Да, мы обменялись парой ничего не значащих фраз.
— Добрая, милая девушка, — снисходительно, с легкой долей сожаления произнес Райн. — Чуть скованна, конечно, и эти её вечные очки… Говорят отец, воспитывал её один, держал в строгости, бедняжка. Она больше времени проводит за книгами, чем в свете. Похвально, что такие, как ты, уделяют ей минутку внимания. Для неё это, должно быть, целое событие.
В груди Виктора что-то холодное и тяжелое, словно кусок льда, сжалось в тугой, болезненный ком. «Добрая, милая девушка». «Сковáнна». «Бедняжка». Каждое слово было произнесено без малейшей злобы, и каждое являлось смертельным приговором её шансам в глазах этого человека. Таким Райн и был — не злым, не жестоким, просто… Он был просто слепым. Для него Эшли была частью фона, пустым местом в грандиозной пьесе его собственной жизни, не более.
— Она обладает умом, — сказал Виктор, и его собственный голос прозвучал отдаленно, будто доносясь из другого помещения. — Качество, согласись, не столь уж часто встречающееся в этих стенах.
Райн приподнял брови в немом, искреннем удивлении.
— Умом? Возможно, ты прав. Хотя я бы сказал, скорее, определенной начитанностью. Но какую пользу может извлечь из этого юная девушка? В конечном счете, ей предстоит выйти замуж, а мужья, как известно, ценят в своих супругах совсем иные достоинства. — Он отпил из бокала, легко и непринужденно сменив тему. — Кстати, о достоинствах, готов ли твой «Призрак» к испытаниям в субботу? Мой новый стабилизатор фотонного потока обещает оставить твоего коня далеко позади.
Виктор заставил уголки своих губ приподняться в условной улыбке, вновь облачаясь в привычные доспехи легкого соперничества.
— Обещания, мой друг, валюта самых отъявленных пройдох. «Призрак» уже не раз демонстрировал свой норов, и тебе это прекрасно известно.
Они провели еще несколько минут в обсуждении технических новинок, условий пари, достоинств лошадей — всех тех тем, что составляли прочную ткань их привычного, неглубокого, но комфортного общения. Виктор участвовал в разговоре почти самопроизвольно, его мысли витали далеко отсюда. Он смотрел, как Райн, смеясь, рассказывает очередную забавную историю, и думал о том, как мало требуется этому человеку для счастья. И как много, как бесконечно много для него самого значила тихая, незаметная девушка в скромном платье, которую его собственный друг даже не удосужился как следует рассмотреть.
Вскоре он извинился, сославшись на начинающуюся головную боль и отчасти это была чистая правда. Он покинул курительную комнату и не стал больше возвращаться в бальный зал. Вместо этого, отыскав лакея, Виктор распорядился подать свой экипаж и, не прощаясь с хозяевами, покинул особняк Мальборо.
Кабинет в его лондонской резиденции на Беркли-сквер был единственным местом, где он позволял маске упасть полностью, обнажая усталое, лишенное притворства лицо