Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

— Вас проводят, — кивнул мужчина девушке в крохотном белом переднике на форменном ливрейном платье и отвернулся к следующим гостям.

Обтерев себя влажной теплой салфеткой, сильно пахнущей лимоном, я еще постояла с голым торсом. Высыхала, пока девочка, извернувшись, подшивала мне новые подмышники… Потом еще плеснула в лицо ледяной водой, чувствуя, что понемногу прихожу в себя. Не совсем понимая уже — с чего такая экспрессия, почти ментальный удар?

Прошел год… почти полтора. Задание ученым было поставлено — конкретное, четкое. Еще при герре Людвиге, Царствие ему небесное, был тот разговор — с упоминанием эфира и аккумуляторов. Ученые работали все это время — с Вильгельмом особо не забалуешь. А у нас тогда что, в России?

Бело-бежевый мраморный зал был наполнен гостями, но прошлой толчеи и близко не наблюдалось — сейчас здесь находилось человек сто, может сто пятьдесят, но не больше. Помещение традиционно украсили высокими елями и пальмами в кадках. Перед большим парадным камином гости оживленно общались, собравшись группками. Порхали веера, слышался деликатный женский смех и тихий гул низких мужских голосов. Вторую половину зала занимали изысканно убранные столы, оставляющие широкий проход от входной двери.

Как и принято, еды подано еще не было и, кроме скатертей в пол и салфеток, обнимающих крохотные еловые веточки, их украшали только хрустальные емкости со спиртным, цветы в вазах, фруктовницы, хлебницы и персональный столовый фарфор. Градация его по цвету присутствовала согласно табличкам с именами приглашенных.

Соседний зал в этот раз не был задействован — освещение в нем оставалось тусклым, три широких остекленных двери туда были закрыты. Тяжелые люстры по-прежнему стекали с потолка, бликуя хрусталем, но свечи зажжены не были. На всем протяжении балкона, опоясывающего бальный зал, с него свисали небольшие шары и от них шел как раз-таки теплый желтоватый, но достаточно яркий свет. Скорее всего, стекло светильников было чем-то окрашено.

Руки подрагивали, и я раскрыла веер — хоть какая-то им работа.

Поискав взглядом и найдя Горчакова, направилась к нему, вежливо здороваясь с немногими знакомыми или молча, с приклеенной на лице улыбкой, огибая незнакомых гостей.

— Александр Михайлович, вы нужны мне, — прозвучало излишне напряженно, а потому и слишком громко. На нас оглянулись.

— Есть известия из России, — широко улыбнулась я в ответ на взгляды и заработала веером. Он замельтешил перед глазами любопытных... и стало неинтересно? А я увлекла посла к мраморной колонне и требовательно уставилась на него. Но теперь говорила тихо, почти шепотом:

— Фонари. И лампы здесь — вы это заметили? Эфир, Александр Михайлович, Вильгельм нашел способ его применения. А мы? Что слышно об этом из России?

— С праздником вас! А почему вы знаете обо всем этом, Таисия Алексеевна? — оглядев светильники, наконец заговорил Горчаков.

— Простите… и здравствуйте! С праздником вас, очень рада видеть, — быстро пробормотала я нужные слова и отчаянно заглянула мужчине в глаза: — Откуда знаю? Да потому что сама выдала эту идею еще в Петербурге, в разговоре с Его императорским величеством. Идеи, мысли… только на них я и способна. Не особо и рассчитывала, кстати, на успех, но вы только посмотрите! — плыли в глаза злые слезы, — они сделали это! Швабы сделали это, а мы тогда что? У вас есть что-то об этом из России?

— Полагаю, что раз так, — указал он взглядом на светильники, — все и приурочено к приему, чтобы мы известили об этом Россию. Раз вы так уверены… я-то полагал, что светильники имеют газовую природу.

— Да какой там! — опять зачастила я с веером.

— Подайте фрау воды, — велел мужчина проплывающему мимо лакею.

Выпив воды и вернув бокал, я печально улыбнулась: — Что-то несет меня… но как же за державу обидно, Александр Михайлович! Что за инерция такая… тяжелая, что же мы всё тормозим — так явно и последовательно? Ведь задача была поставлена одновременно… тогда что так?

Горчаков поправил очки и оглянулся вокруг, заодно раскланявшись с кем-то в толпе. Вздохнув, подумал еще…

— Не совсем владею ситуацией по данному вопросу, но в целом… извольте сравнить масштабы держав, Таисия Алексеевна, а отсюда происходит и количество задач в них. Есть первостатейные и самые неотложные. По-видимому, данный вопрос не самый больной. Не берите в голову, — отразили его очки эфирные блики, — отдыхайте. Сегодня вы прекрасны, и наряд ваш также выше всяких похвал.

— Да какой там… сегодня я зла, как собака, — прошипела я, — начинаю гордиться тем, что во мне немецкая кровь. И обожать Вильгельма — он гениален, Александр Михайлович! Как правитель, король просто гениален!

Тишина упала на зал бетонной плитой — буквально удар по ушам. Мы с Горчаковым оглянулись — по проходу мимо столов уже шел король, а за ним и свита. И он смотрел на меня. Улыбнулся краем рта и слегка так… поклонился, будто благодаря за признание своих заслуг. Он услышал. Конечно же, как и все здесь — он слышал… будь проклят мой голос!

Пусть и с опозданием следуя примеру остальных дам, я буквально рухнула в низкий книксен, прикрывая пылающее лицо веером. Рядом тихо смеялся Горчаков:

— Подобное признание дорогого стоит… король неважно изъясняется, но неплохо понимает русскую речь. Воистину, этот вечер он запомнит надолго. Как один из лучших — не сомневайтесь, Таисия Алексеевна, — подрагивал от смеха его голос.

Дальнейшее происходило под знаком последующего заявления короля и четкого понимания мною поражения России — Вюртемберг запатентовал использование эфира для освещения улиц и помещений.

Разочарование просто убивало. И еще одно я понимала…

В Россию возвращаться уже нельзя — там меня четвертуют. Такой способ казни существовал и поныне, назначен был декабристам, но потом Николай смилостивился — заменил его повешением. Меня же расчленят, не жалея… За каким хреном я вылезла со своей инициативой при немцах? Мадам Нессельроде умнее в разы… опыт столетий значения не имеет, если дан он идиотке и дуре.

А потом случился еще и разговор с Ольгой.

Я была не совсем в порядке, как и почти все последнее время. Эмоциональная нестабильность контролируется, если есть ее понимание и сила воли, и в основном я справлялась — с той же Дашей, хотя иногда хотелось ее прибить. А я даже голос не повышала. Но сейчас негатива резко прибавилось, сейчас меня топило разочарованием, я давила в себе злость. Особенно лютую — на себя, еще на тормоза-императора и короля с его ехидными взглядами, жизнь такую… растакую! А потому и не особо фильтровала базар, как говорится.

Собираясь на прием, я окончательно отказалась от корсета, во всяком