Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv

— Молчать! — рявкнул он, делая выпад вперед. — Ты — моя крепостная! Твои документы — фальшивка! Ты принадлежишь мне, как и этот мальчишка! Взять его! — приказал он своим слугам.

Те двинулись вперед, оттесняя перепуганного Степана.

— Не подходите! — закричал отец Никодим, поднимая крест. — Анафеме предам!

Но Волков был уже в том состоянии, когда ни Бог, ни черт ему не указ. Он был загнанным зверем, и Миша был его единственным билетом в будущее, где его не ждет долговая яма.

— Я сказал — взять! — взревел он, и сам бросился ко мне.

Я схватила тяжелый медный подсвечник, готовая ударить. Плевать на последствия. Плевать на этикет. Я убью его, если он тронет сына.

Волков схватил меня за запястье, выкручивая руку. Боль пронзила плечо, подсвечник с грохотом покатился по полу.

— Мама! — закричал Миша.

— Не смей! — я вцепилась свободной рукой ему в лицо, оставляя царапины.

— Ты пойдешь со мной, дрянь, — шипел он мне в лицо, его дыхание пахло коньяком и безумием. — Ты будешь сидеть в подвале, пока не научишься уважать хозяина, а мальчишку мы воспитаем как подобает князю...

И в этот момент время словно остановилось.

Снаружи раздался новый шум. Не стук, не крики, а четкий, ритмичный топот множества ног и резкие команды. В открытый дверной проем ворвался яркий свет нескольких фонарей, ослепляя присутствующих.

— Всем оставаться на местах! Полиция!

Голос был спокойным, властным и холодным, как сталь. Дмитрий.

Волков замер, все еще удерживая мою руку. Он обернулся, щурясь от света.

В церковь вошли люди в форме. Их было много. Они мгновенно окружили слуг Волкова, которые тут же побросали ломы и подняли руки. Степан, воспрянув духом, ткнул дулом винтовки в бок одного из громил.

А в центре, в длинном пальто с поднятым воротником, стоял Дмитрий Воронцов. Он выглядел не просто как следователь. Он выглядел как само возмездие. В его руке была папка с бумагами.

Его взгляд на мгновение встретился с моим. В этих серых глазах я увидела всё: страх за меня, облегчение, что успел, и безграничную ярость, направленную на человека, державшего меня за руку.

— Отпустите женщину, гражданин Волков, — тихо произнес Дмитрий. Но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.

Александр медленно разжал пальцы. Я отшатнулась, подхватывая Мишу на руки и отступая к алтарю.

Волков выпрямился, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. Он поправил сбившийся шарф и высокомерно вздернул подбородок.

— Воронцов? — он усмехнулся, хотя в глазах мелькнула тревога. — Что за маскарад? Вы врываетесь в церковь, мешаете семейным делам... Я буду жаловаться губернатору. Эта женщина — беглая преступница, она похитила моего сына. Я требую арестовать её!

Дмитрий медленно подошел ближе. Он не смотрел на Волкова как на князя. Он смотрел на него как энтомолог на жука, которого сейчас приколет булавкой к картонке.

— Очная ставка, Александр Николаевич, — произнес Дмитрий, раскрывая папку. — Прямо здесь и сейчас. Чтобы у Бога не было вопросов, почему мы арестовываем дворянина в его доме.

— Арестовываете? Меня?! — Волков рассмеялся, но смех вышел нервным. — Ты с ума сошел, ищейка? У тебя нет полномочий!

— У меня есть ордер, подписанный лично прокурором и одобренный канцелярией Его Императорского Величества, — Дмитрий достал лист гербовой бумаги и продемонстрировал его Волкову. — Вы обвиняетесь не в семейных дрязгах, князь. Вы обвиняетесь в хищении государственных средств в особо крупных размерах, подлоге документов и поставке гнилого зерна для нужд армии.

Тишина в церкви стала оглушительной. Даже свечи, казалось, перестали трещать.

Лицо Волкова посерело.

— Это... это клевета, — прохрипел он. — Это козни врагов. Я честный человек!

— Честный? — Дмитрий достал из папки еще один документ. Я узнала его. Это была копия накладной, которую я помогла расшифровать, сидя ночами над бумагами в кабинете Дмитрия. — Вот накладные за прошлый месяц. По документам вы поставили в гарнизон три тысячи пудов отборной пшеницы. По факту — полторы тысячи пудов смеси с опилками и плесенью. Разница в сумме осела на счетах подставной конторы в Одессе, которая, как мы выяснили сегодня утром, принадлежит вашему управляющему. А тот, будучи допрошенным час назад, с радостью сдал вас, чтобы скостить себе срок.

Волков пошатнулся. Он бросил быстрый взгляд на меня. В его глазах читалось непонимание: как? Откуда?

— Елена Викторовна очень помогла следствию, — словно прочитав его мысли, сказал Дмитрий, кивнув в мою сторону. — Её знания бухгалтерии и ваша неосмотрительность, когда вы держали её в своем доме, сыграли злую шутку. Она видела эти книги. Она поняла схему. И она дала показания.

— Ты... — Волков посмотрел на меня с такой ненавистью, что, если бы взгляды могли убивать, я бы упала замертво. — Змея! Я пригрел тебя, а ты...

— Ты не пригрел меня, Александр, — ответила я, и мой голос был твердым. — Ты пытался меня использовать. Сначала как игрушку, потом как инкубатор. Ты думал, что я глупая крестьянка Арина. Но ты забыл, что даже у крепостной есть душа и ум. Ты проиграл не мне. Ты проиграл своей жадности.

Волков затравленно огляделся. Полицейские смыкали кольцо. Выхода не было. Его мир, построенный на лжи, родословной и насилии, рушился прямо здесь, у алтаря.

— Я дворянин! — взвизгнул он, теряя остатки самообладания. — Вы не имеете права! Я требую суда чести!

— Суд будет, — холодно пообещал Дмитрий. — Но не чести. Уголовный суд. Кандалы, Александр Николаевич. И каторга. За кражу у армии во время, когда страна нуждается в ресурсах, по головке не гладят. А за попытку похищения ребенка и нападение на женщину мы добавим отдельным пунктом.

Дмитрий кивнул своим людям.

— Взять его.

Двое городовых шагнули к князю. Волков попытался оттолкнуть их, но его грубо развернули и заломили руки за спину. Щелкнули наручники — звук, ознаменовавший конец его эпохи в моей жизни.

— Это ошибка! — кричал он, пока его тащили к выходу. — Софья! Я напишу в Петербург! Вы все пожалеете! Елена! Лена! Не дай им забрать отца твоего сына! Миша!

Миша спрятал лицо в моих юбках и заплакал. Я гладила его по голове, чувствуя, как уходит напряжение, оставляя после себя звенящую пустоту.

Волкова выволокли на улицу. Шум борьбы стих. Слуг тоже увели. В церкви остались только мы, отец Никодим и Дмитрий.

Дмитрий подошел ко мне. Он снял перчатки и осторожно коснулся моего плеча. Его прикосновение было теплым и живым, таким контрастным по сравнению с ледяной хваткой Волкова.

— Все закончилось, Лена, — тихо сказал он. — Он больше никогда к тебе не подойдет. Я обещаю.

Я подняла на него глаза. В них стояли слезы, но это были не слезы страха.