Серая мышка для герцога - Мария Шарикова

— Ничего не происходило, — упрямо повторила Эшли. — Он просто… Объяснял мне очередной урок.

— Урок? — Люси приподняла бровь. — И чему же он тебя учил?

Эшли открыла было рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Как объяснить подруге, что герцог только что поцеловал её, а она позволила это сделать? Что в этом поцелуе было что-то такое, от чего у неё до сих пор кружится голова? Что она, кажется, начинает забывать, ради кого всё это затевалось?

— Он учил меня не бояться своих желаний, — тихо сказала она.

Люси посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом.

— И как, успешно?

Эшли не ответила. Она смотрела в окно, туда, где экипаж Виктора уже скрылся за поворотом, и чувствовала, как в груди разрастается что-то новое, большое, незнакомое. Что-то, чему она пока не решалась дать имя.

Домой она вернулась задумчивая, почти не замечая ничего вокруг. Отец спросил, хорошо ли прошёл визит, и она ответила «да», не помня, о чём говорила. В своей комнате она первым делом подошла к туалетному столику, открыла бархатную коробку и долго смотрела на серебряные очки.

«Вы сделали выбор и отступили, — сказал он. — Не отступайте».

Она медленно, как в замедленном танце, достала очки из коробки, сняла старые пенсне и надела новые. Мир снова стал чётким, но теперь в этой чёткости было что-то другое. Она видела себя в зеркале — с изящной серебряной оправой, с глазами, в которых горел новый, незнакомый огонь. Она была красива. Не броской, не ослепительной красотой леди Хартфорд, а своей, особенной, которую нужно было разглядеть.

Он разглядел. А теперь, кажется, начала разглядывать и она.

Эшли улыбнулась своему отражению и решила, что завтра же напишет Люси, чтобы та пригласила их снова. Уроки должны продолжаться. Ради Райна. Конечно, ради Райна.

Только почему же тогда, думая о следующей встрече, она видит перед собой не светлые волосы и ослепительную улыбку лорда Кэмдена, а тёмные, растрёпанные пряди и голубые глаза, в которых горит тот самый, особенный огонь?

Письмо к Люси было написано в тот же вечер, но Эшли долго не могла подобрать нужных слов. Она исписала три листа, каждый раз комкая их и бросая в камин, прежде чем на четвёртом, наконец, сложилась фраза, которая показалась ей достаточно непринуждённой.

«Дорогая Люси, вчерашний визит к тебе был столь приятен, что я надеюсь на скорое его повторение. Не составишь ли ты мне компанию в ближайшие дни? Мне так много нужно тебе рассказать».

Она намеренно не упоминала герцога, хотя именно мысль о нём заставила её взяться за перо. В ожидании ответа прошёл весь день, наполненный томительным нетерпением, которое Эшли старалась скрыть от отца, проводя время за книгами, не приносящими удовольствия, и за фортепьяно, где пальцы её то и дело сбивались с верного ритма.

Ответ пришёл на следующее утро. Люси, как всегда, писала быстро и без оглядки на стиль:

«Эшли, дорогая! Конечно, приезжай. Я буду ждать тебя завтра после полудня. И знаешь, я подумала: если уж герцог Хэтфилд так настаивает на этих твоих „уроках“, почему бы не пригласить и его? Он, кажется, находит тебя интересной собеседницей, а мне, признаться, любопытно понаблюдать за этим со стороны. Приходи, будет весело. Твоя Л.»

Эшли перечитала письмо несколько раз, и каждый раз сердце её начинало биться быстрее. Люси приглашала Виктора. Она сама, без её просьбы, решила сделать это. Значит ли это, что подруга видит то, чего Эшли боится признать даже себе? Или просто хочет помочь ей в её, как она считает, стремлении завоевать Райна? В конце концов, Виктор — друг Райна, и через него, возможно, можно узнать больше о предмете её, как она продолжала себя убеждать, главной мечты.

Она ответила согласием и весь следующий день провела в лихорадочной суете перед гардеробом. Горничная, привыкшая к тому, что её хозяйка редко задумывается о нарядах, была удивлена, когда Эшли отвергла три платья прежде, чем остановилась на том самом бледно-лиловом муслине, которое надевала в прошлый раз. Но в этот раз она добавила к нему шаль из тонкого кашемира небесно-голубого оттенка, которая, как ей казалось, придавала её облику некую утончённую небрежность. Волосы она велела уложить иначе — не в строгий пучок, а в мягкие локоны, спадающие на плечи. И, конечно, новые очки.

Когда она взглянула на себя в зеркало перед выходом, ей показалось, что смотрится она на себя, но как будто бы и на другую женщину. Ту, которую Виктор разглядел в библиотеке и которая теперь медленно, но неотвратимо проступала сквозь прежнюю, незаметную Эшли Фэрроу.

******

Дом на Гросвенор-сквер в этот послеполуденный час был наполнен светом и ароматом свежезаваренного чая. Люси встретила её в холле, взяла под руку и, пока они шли в гостиную, шепнула на ухо:

— Он уже здесь. Приехал десять минут назад и спрашивал о тебе. Не стесняйся, я буду рядом.

— Я не стесняюсь, — ответила Эшли, хотя ладони её мгновенно вспотели, а сердце ухнуло куда-то вниз.

Виктор стоял у камина, разглядывая фарфоровую вазу на полке, и в этом его ожидании было что-то от хозяина дома, а не от гостя. Он был в тёмно-сером сюртуке, с иголочки, и при виде его Эшли снова поразилась его способности быть разным. То небрежным и опасным в гоночном костюме, то безупречным и холодным на балу, то вдруг открытым и почти уязвимым, как в тот миг, когда он снимал с неё очки.

Он обернулся на звук шагов, и его взгляд, скользнув по её лицу, задержался на очках. В глазах его мелькнуло удовлетворение, почти торжество, но тут же скрылось за вежливой улыбкой.

— Мисс Фэрроу, — он поклонился с той лёгкой, изящной грацией, которая была его второй натурой. — Вы сегодня выглядите… По-новому.

— Это очки, — ответила она, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я решила… Последовать вашему совету.

— Мудрое решение, — сказал он, и в голосе его не было насмешки, только одобрение. — Они вам очень идут.

Люси, наблюдавшая за этой сценой с живейшим интересом, хлопнула в ладоши.

— Ну вот, теперь все в сборе. Прошу к столу, я распорядилась подать чай в малую гостиную — там уютнее.

Они перешли в соседнюю комнату, меньшую и более тёплую, где камин горел веселее, а окна выходили в небольшой, но аккуратный сад. Круглый стол был накрыт на три прибора, и Эшли заметила, что Люси предусмотрительно поставила их так, что сама села