Хозяин серебряного леса - Ната Лакомка

Комната была тёмной, неосвещённой, но когда вошёл хмурый слуга со свечой, отблески огня заиграли на серебряных зеркалах, закрывавших стены, на серебряных столбиках кровати, на кувшинах и чашках из чеканного серебра. Всё вокруг преобразилась, вспыхнув белыми сполохами и искрами.

— Звали, господин? — спросил слуга, повысив голос, чтобы перекрыть звон серебряного колокольчика, которым беспощадно потрясал мужчина, стоявший возле кресла с серебряными подлокотниками. — Что-то вы рано сегодня, господин. Прогулка не задалась?

Слуга был старше своего хозяина, но, посмотрев на этих двоих, насчёт возраста можно было усомниться. Слуга был гладко выбрит, аккуратно подстрижен и причёсан, а хозяин походил на дикого зверя — лохматый, заросший бородой, со спутанными волосами, беспорядочными кольцами, падающими на плечи.

— Звал, — мужчина поставил колокольчик на стол. — Сейчас же идём в город… как там его?

— Рагнеруп, — со вздохом подсказал слуга. — Что-то понадобилось? Может, лучше напишем письмо вашему отцу? Он пришлёт. А так, привлекать внимание…

— Не будем ничего писать, — перебил его господин. — Проводи меня на постоялый двор в этом Рагнерупе.

— В тот притон? — изумился слуга. — Да вы в уме ли, господин? Что вам там понадобилось?

— Мне нужна девушка, — хозяин не замечал его тона, погружённый в собственные мысли. — Как придём — смотри по сторонам очень внимательно. На вид ей должно быть около двадцати. Рост около пяти футов, может, чуть больше. Длинные волосы.

— С ума сойти, какие приметы, — проворчал слуга. — Полгорода таких. И зачем вам, скажите на милость...

— Она особенная, — перебил его мужчина, и на его лице появилась слабая улыбка. — У неё есть особенная примета. Она заикается. Думаю, в этом захудалом городишке не слишком много девушек-заик.

— Ладно, посмотрю, — сказал слуга почти с отвращением. — И дальше что? Зачем она вам, скажите пожалуйста...

— Дальше — скажешь мне, когда увидишь, и мы приведём её сюда.

От небрежного недовольства слуги не осталось и следа.

— Как это — сюда? — спросил он подозрительно. — Зачем это — сюда?

— Затем, — перебил его хозяин. — Только не геройствуй. Увидишь похожую — скажи мне. Один ты с ней не справишься, так что не подходи близко, не вспугни.

— К вашему сведению, — обиженно произнёс слуга, — с какой-то там бабой я справлюсь одной левой. Только зачем вам девка с постоялого двора? И как вы о ней узнали?

— Всё это неважно, Килби, — хозяин смотрел прямо перед собой, его бледное лицо ничего не выражало, но глаза горели. — Главное — никому ни слова.

— Ни слова? — возмутился слуга — Так всё равно разговоры пойдут! Колдун забрал девицу! Ещё приврут, что невинную. Хотя если девка из притона... то есть из трактира этого, то на ней клейма негде поставить.

— Что нам разговоры? — тихо засмеялся хозяин. — Поторопись. Не хочу, чтобы с ней что-то случилось. Надо успеть до вечера, — он протянул слуге серебряную трость, крепко держа её за один конец.

— Так-то уже почти вечер, — буркнул слуга и добавил, взявшись за другой конец трости: — Я понял, идём в город. В притон. То есть в трактир. Тогда вы поспокойней… Мне ещё не хочется превратиться в серебряную болванку.

— Не волнуйся, — заверил его хозяин. — Дождя не будет. Это я тебе обещаю. Сегодня у меня хорошее настроение.

— Просто удивительно, — проворчал слуга и направился к выходу.

Тот день начался так же, как все дни за последние несколько лет.

— Принеси пива к столу у окна, Выдра! — крикнул Толстый Торстен, нарезая хлеб.

Я бросилась в кладовую, чтобы нацедить пива.

— Выдра! Где большой котёл?! — раздался из кухни гневный вопль хозяйки Бергит, жены Толстого Торстена.

Притащив гостям кувшин пива, я метнулась в кухню — домывать котёл. Хозяйка тут же обругала меня грязнухой и непутёхой, и костерила, пока я отдраивала от стенок котла пригоревшую утром кашу.

— Выдра! Ещё пива гостям! — снова заорал хозяин.

Бросив котёл, я поспешно вытерла руки, зачерпнула из котла две кружки пива, даже не потрудившись процедить, и побежала обратно в зал, стараясь не расплескать.

— Выдрочка, горячей воды нам, да поскорее… И холодненькой родниковой воды кувшинчик… И винишка туда немного намешай… Фу, голова прямо раскалывается!.. — по лестнице, позёвывая и потряхивая неприбранными волосами спускались «дочки» хозяина.

Никакими дочками на самом деле они не были, а обслуживали постояльцев, если тем хотелось получить немного женской ласки на ночь. Чтобы не платить налоги, как за содержание дома терпимости, Толстый Торстен ловко придумал называть женщин, зарабатывавших любовью, дочками, и с честными глазами врал, что каждая — его самое-пресамое любимое детище.

«Дочки» не обижали меня, не то что хозяйка, поэтому я старалась услужить им в первую очередь. Сама домоет котёл, если сильно понадобится. Я отнесла пиво, и опять побежала в кладовую, чтобы отлить вина. Вчера «дочки» работали далеко за полночь — смех и пьяные крики постояльцев не утихали до третьих петухов. Так что не удивительно, что с утра девчонки были похожи на вяленых вобл.

Смешав вино и родниковую воду, я поставила кувшин на лёд, чтобы остыл, а сама, обжигая пальцы, вылила кипящую воду из котелка в бадейку и понесла наверх, стараясь не расплескать.

— Выдра! Котёл! — донёсся яростный вопль из кухни.

— С-сейчас! — отозвалась я и убежала на второй этаж, где были комнаты «дочек».

Сегодня здесь был полнейший разгром — на столе валялись чулки вперемешку с полупустыми тарелками, опрокинутыми кружками, хлебными корками и обглоданными куриными костями. Пахло кислым вином, потом и крепким запахом мужской страсти. Я уже умела его отличать, и боялась, как огня. Самое страшное, что может случиться — это если Толстый Торстен вздумает и меня назвать «дочкой». Нет уж, лучше драить котлы, полы и перебирать чечевицу.

Поставив бадейку возле камина, я сбегала за кувшином с водой и протёрла фартуком несколько кружек. Когда «дочки» вернулись — всё ещё заспанные и помятые, но уже с заплетенными косами, вода уже ждала их. И горячая, и холодная.

— Ой, Выдрочка, ты просто прелесть, — сказала Мюсла, сразу выпивая полкружки воды одним глотком и бросаясь на постель всем своим полным, ядрёным телом, так что ножки кровати заскрипели.

— У меня до сих пор в голове — как барабаны бьют, — пожаловалась Афла и прижала тонкую руку ко лбу. — Я думала, эти козопасы никогда не успокоятся… Мне сейчас помыться и чего-нибудь лёгенького на перекус… Что там мамаша сегодня готовит?

— Б-баранью