Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Во́роны! — пришёл ответ. — На снастях у них во́роны!

— Дерьмо, — сплюнула Феба.

Рейн взглянула на Диор, сжав ей пальцы. — Корабли Восс.

Вот, значит, и оно. Тот миг, к которому готовились все на «Искательнице Рассвета» и которого многие, как мы подозреваем, страшились. Развязанные Диор муштровались жестоко всё плавание, неутомимо, истово. Каждый теперь носил на шее золотой фиал, взятый из запасов Лилид перед тем, как мы покинули Мэргенн. Но если Бессердка наполняла те фиалы кровью закатных плясунов, то ныне в каждом было по нескольку драгоценных капель из запястья самого Грааля — довольно, чтобы вырвать раненого солдата из объятий Смерти.

Они сохранили силу своего прежнего рабства и, без сомнения, были грозны. Но люди на тех вражеских галерах тоже наверняка были порабощены — ветераны завоеваний Вечного Короля. На нашей чаше весов были Феба да мы сами, но на каждом из тех кораблей, верно, имелись высококровные Железносерды; одному Богу ведом их возраст и их искусность. А к исходу ночи мы были одним кораблём против двух.

Теперь мы видели и сдвоенные паруса, встающие из мглы впереди. Мы чуяли это среди команды «Искательницы» — подводное течение страха под их стоическими личинами. Сколь ни любили эти солдаты свою спасительницу, расклад двое на одного был ужасен, как горло ни режь. Мысль, что они уцелели в кровавом аду Дун-Мэргенна лишь затем, чтобы пойти ко дну у берегов Августина, прежде чем началась их истинная битва…

— Ваши приказы, Святая Дева? — спросил а Коннелл.

Капитан, команда, Развязанные — все смотрели теперь на Диор, чьи бледные локоны хлестали на ветру. Грааль глянула на Фебу, и ведьма плоти зашептала:

— Мужайся, Цветочек. Страх — яд в бою.

Рейн сжала руку Диор. — Бог плывёт с нами. Ты для этого и рождена.

Святой Грааль Сан-Мишона глубоко вздохнула, ища, быть может, какой-то силы в собственной крови. Она была потомком короля-воина, и это был её час — тот час из всякой саги, когда всякий великий полководец произносит некий величавый монолог, вздымая своих людей к подвигам отваги и резни. Сжав губы, с заалевшими щеками, Диор шагнула к поручню, глядя на море обращённых вверх лиц. Матросы и солдаты, все вольноотпущенники, чьи оковы разбила её святая кровь. Они её обожали — это было ясно, — каждый видел в ней дочь, сестру, мессию. И всё же то жуткое подводное течение…

И тогда она воззвала, и ветры едва не вырвали её слова.

— Говорят, трус умирает тысячью смертей. Храбрец — лишь одной. Говорят, кто боится проиграть, тот никогда по-настоящему не победит. Говорят, кто боится смерти, тот никогда по-настоящему не жил. Что ж, а я говорю — они сами не знают, о чём болтают. Потому что, глядя на те корабли, я скажу вам прямо сейчас: я обсираюсь со страху. И знаю, что большинство из вас тоже.

Низкий ропот пробежал среди людей. Но голос Диор тогда возвысился, и если прежде ветры едва не заглушали её, то теперь они, казалось, лишь возносили её ввысь.

— Но я говорю — страх не грех! Если ты не боишься это потерять, ты не станешь биться за то, что имеешь! Если ты не боишься умереть, ты не станешь биться, чтобы выжить! И если ты не боишься тех ублюдков и мира, что они хотят выстроить, ты не станешь биться за что-то лучшее! — Она указала теперь на те дальние паруса, оскалив зубы. — Вы видели, что они творят! Те ямы, что они забили костями в Мэргенне! Тех младенцев, проданных, как скот! Они хотят, чтобы мы стояли на коленях! Они хотят, чтобы мы так боялись биться, что не посмеем биться вовсе! Но больше, чем смерти, я боюсь поражения! Ведь если мы сразимся здесь нынче, мы можем потерять жизни, но если мы побежим — мы потеряем наш мир! А в нём ещё есть ради чего сражаться! Ты! Каллум а Садбх!

Дюжий малый в кольчужном хаубергоне моргнул, когда Грааль воззвала к нему.

— За что ты сражаешься?

— За мою жену, Святая Дева, — выкрикнул он наконец. — За мою милую Маэру.

— Гэлен? — спросила Диор, обращаясь к другому. — За что сражаешься ты?

— За моих сыновей, Святая Дева. За Олли и Шона.

Диор спустилась с кормового замка, расхаживая теперь среди своих Развязанных. И хотя голос её ещё дрожал, мы поняли, что не от страха, а от воодушевления. Она звала каждого по имени, десятки за десятками, спрашивая каждого, что ему всего дороже. Жёны и сёстры, сыновья и дочери, месть и справедливость — всё было названо, и огонь в каждом разгорался с каждым окликом. Покуда наконец Святой Грааль не дошла до пригожего монсье с резкими скулами и чёрными, как тушь, локонами, с голодным топором в кулаках.

— Хоакин Маренн? За что сражаешься ты?

Псарь коснулся золотого фиала на шее и возвысил голос.

— Я сражаюсь за ту, кто вырвал меня из неволи! Кто освободил моё тело и спас мою душу! — Хоакин впился в неё взглядом, опускаясь на одно колено. — Я сражаюсь за Грааль!

Тогда преклонил колено и другой, выкликнув её имя: «Сан-Диор!» Десятки последовали за ним, колотя кулаками по её гербу, по своей груди, по щитам, покуда всякая душа на палубе «Искательницы» не взревела в голос.

— За Грааль!

— ЗА ГРААЛЬ!

Диор стояла среди них, и слёзы наворачивались ей на глаза, когда она встречала взгляд каждого. Она прекрасно знала, чего теперь от них просит. Но знание, что просить вовсе не нужно, горело ярче, и взор её встретился теперь с взором а Коннелла.

— Правьте на врага, капитан. Полным ходом.

Приказ повторили вслух, оклик зазвенел по палубам, барабаны забили чаще в нутре «Искательницы», и вёсла её резали воду в лад. Диор пробралась сквозь своих ревущих людей обратно на кормовой замок. Феба уже окровавила себя — багряный мазок поперёк глаз. Ведьма плоти сделала то же теперь для Диор, для Рейн — благословение её языческих богинь, дабы оградить девушек от вреда. Среди Развязанных Диор обнажались клинки, лезвия били по щитам в лад с боем боевого барабана, что гнал нас вперёд, вперёд, и, словно по велению самого Бога, ветры окрепли нам