Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Ты здорова, Матерь? — спросили мы.

Глаза не-дитяти распахнулись, и она моргнула раз, другой, прежде чем наконец сосредоточиться на нашем лице.

— Вечерница наша была долгой, дитя. Всё ещё пробуждаемся мы.

— Не пора ли нам прочь? Приливы не станут медлить.

— Время на сие мы можем уделить. С каждой пролитой каплей легенда её растёт. А легенда нам понадобится, сладкая Лиат, коли хотим мы выкроить нашему Граалю место на Пятисложном троне Элидэна и разорвать пелену навеки.

Мы кивнули, видя в том мудрость; слепой пыл, что пылал теперь в каждом мужчине, женщине и ребёнке на тех доках. Марин смахнула золотой локон со щеки, потёрла глаза и сжала переносицу.

— Ты будешь бдеть над ней в пути нашем впереди, Лиат. Тяжесть сна ещё лежит на плечах наших, и нам нужно будет отдохнуть время, прежде чем к силе мы возвратимся. Меж тем мы поставим тебя стражем над Граалем. Будь ей советницей. Храни её хорошо. И говори нам о всяком деле или слове, что могло бы тебя встревожить.

— Да будет воля твоя, Матерь.

— Ты служишь нам хорошо, добрая Лиат. Скоро все благословенные труды твои принесут сладчайший плод. В объятия Бога вышнего будешь ты и ноша твоя доставлены.

Я закрыла наши глаза, голоса в моём разуме шептали.

— Мы хотели бы этого. Очень.

— Имей веру, дитя. Уже недолго. Мы знаем сие.

Прошёл ещё час, прежде чем Диор закончила. Смертные Мэргенна были к тому концу совсем зачарованы, и если бы Грааль просто прошла по перекатывающимся волнам до «Искательницы Рассвета», они и то не были бы более поражены. Феба попрощалась с роднёй в последний раз, поцеловав в щёку маленькую Милу и попросив тётю Цинну говорить со Всематерями за Диор. Хоакин и прочие Развязанные Диор помогли ей спуститься в ожидавший баркас, Элайна обнюхивала и облизывала её окровавленную руку. Марин и я стояли теперь на носу, Рейн по правую руку Диор, Феба наконец забралась в баркас с явно неуютным выражением.

— Ты здорова, мадемуазель Феба? — спросил Хоакин.

— Не люблю лодки, — прорычала ведьма плоти.

— Тебе в детстве папу убила шхуна в маске, или…

— Я не умею плавать, ты, лилейно-белая нордская мразь!

— О. — Хоакин сверкнул бодрой улыбкой. — Что ж, не беда. Если упадёшь, я тебя спасу.

Феба осела на дно баркаса, чёрные когти на кончиках пальцев глубоко впились в планширь.

— Тронешь меня — переломаю тебе гребаные руки, мальчик.

— Не бойся, Феба, — сказала Диор. — Я тоже не умею плавать. Утонем вместе.

— Чёрта с два, — фыркнул Хоакин. — Я просто спасу вас обеих.

Диор слабо улыбнулась, Феба теперь искоса поглядывала на свою юную подопечную.

— Ты в порядке, Цветочек?

Грааль кивнула, потерев лоб.

— Просто чуть голова кружится.

— Не удивлена. Ты, верно, пролила полгаллона кларета там наверху.

— Оно того стоило. — Диор оглянулась на доки, где маленький Финли стоял с отцом, всё ещё махая. Улыбаясь, она подняла руку в ответ.

— Сан-Диор! — кричали они. — La demoiselle du Graal!

— Диор, — прошептала Рейн, широко раскрыв глаза. — Сладчайшая Дева-Мать…

Мы услышали странную ноту в голосе принцессы, шепчущей в благоговении. Природа святого дара Диор всегда была такова, что она могла исцелять раны других, но не свои. Хоть и могла она оттащить тело от самого края смерти своей кровью, собственное её тело заживало так же медленно, как у любого смертного. Она вскрывала свою кожу десятки раз, пока трудилась, мы видели это собственными двумя глазами. Но теперь…

— Твоя рука, — прошептали мы.

Подняв изувеченную ладонь перед собой, Диор широко раскрыла глаза. Ибо хоть пальцев её по-прежнему недоставало, порезы, что она вырезала, исцеляя тех людей на доках…

— Охренеть, — выдохнула она.

Раны Грааля затянулись.

И вот мы плыли на крыльях спасения, со всеми надеждами небес на наших плечах.

Мы быстро шли через Залив Волков, вниз вдоль западного берега Зюдхейма. Зимние течения катились студёные и всё к югу, ветры наполняли наши паруса до краёв. Но все знали, что поворот весны рано или поздно настанет, и каждый человек из команды «Искательницы Рассвета» был устремлён к тому, чтобы благополучно провести нас вокруг Мыса Ножей, прежде чем моря станут вероломны. За ним ждал залив Антуана, а за теми тёмными водами — столица Августин.

Святой клинок.

Конец этой чёрной пелены.

Как она и предупреждала, Матерь Марин всё ещё оправлялась от своего срока в Вечернице и держалась в каюте, отведённой для неё, — устройство, что устраивало смертных на борту «Искательницы Рассвета» как нельзя лучше. Доверие, что внушала Диор, было крепче стали, и тот факт, что Марин была в советницах у Диор, не ускользал ни от кого. Но не ускользала и истина, что Матерь и я обе были вампирами.

— Что вы пили?

Селин помолчала, подняв взгляд на Жан-Франсуа. Летописец продолжал писать, перелистывая то и дело назад несколько страниц, чтобы дополнить свой набросок Матери Марин.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Любопытство? Вы не могли поить зубы друг другом из страха рабства воли. И, если только у тебя не было припрятанной в трюме горстки злосчастных порченых, не было там иных нашего рода, чтобы пожрать.

— Ты часто употребляешь это слово. Людоедка. — Селин склонила голову, хмурясь. — Но хоть сосуд и поглощается в причастии, душа грешника спасается в теле…

— Избавь меня от проповеди. Я спросил, что ты пила, мадемуазель Кастия. Я не просил краткой сводки о растленных обычаях твоего болезненного культика.

Селин подалась теперь вперёд, скрестив ноги под собой, локти на коленях.

— Тебе ведь любопытно, не так ли? Каково оно — причастие?

— Если мне и любопытно что-либо, мадемуазель Кастия, так это как вы, звери, уживались сами с собой.

Селин обвела своё тело взмахом одной руки.

— У нас есть компания.

— Что у тебя есть, так это проблема с грамматикой. Мы. Я. Право, иногда я понятия не имею, говоришь ли ты о себе, о душах внутри тебя или о людях вокруг.

Последняя Лиат поднялась теперь на четвереньки,