Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— К тому же порой и я смышлёный ублюдок.

Губы их почти соприкоснулись, когда летописец тихо усмехнулся, шоколадные глаза прикованы к грозово-серым. Дюжина сердцебиений минула, прежде чем угодник-среброносец подался назад. Но он подался, мышцы расслабились, кулаки разжались, стекло хрустнуло под его сапогами, когда он опустился обратно в кресло. Убрав прядь волос с губ, Габриэль кивнул.

— У тебя бывают моменты, вампир.

— Мелина?

На зов маркиза в дверях появилась его верная рабыня, руки сложены перед собой. Она была в дивном платье из чёрного бархата и кружева, юбки разливались чёрным потоком по усыпанным стеклом плитам. Глаза её были опущены, но она рискнула бросить короткий взгляд на угодника-среброносца, губы скривились при виде его покорности.

— Хозяин?

— Принеси нашему гостю ещё бутылку, любовь моя. Язык его пересыхает, а нам надо оставить ему какую-нибудь забаву, прежде чем мы скажем ему adieu²⁸. — Та сводящая с ума ухмылка лишь шире. — Сомневаюсь, что Дарио уже вполне оправился от ласк шевалье де Леона.

Служанка поклонилась, вновь удалившись из камеры. Габриэль вскинул подбородок, пальцы забарабанили по коже одежды, пока он разглядывал тюремщика.

— Adieu?

Летописец уже убирал хронику, великий том закрыт, золотое перо очищено с обычной щепетильностью.

— Я заметил, что нрав твой треплется, когда ты утомляешься, Габриэль. Сдаётся, ты заслужил передышку покамест. В твоей повести, разумеется, есть ещё, но другая ждёт в этой башне, и у неё есть что рассказать.

Глаза угодника-среброносца вспыхнули, ярость подожгла холодную грозовую серость.

— Понятия не имею, зачем ты утруждаешься. Каждый вздох, что крадёт Селин, делается лишь ради лжи.

— Потому что дорогая твоя сестра знает, какой путь прошёл Грааль после того, как ты ушёл от неё в Мэргенне. — Вампир усмехнулся, поднимаясь на ноги и поправляя шейный платок. — И потому что она ненавидит тебя почти так же сильно, как ты её.

— Я не уходил от Диор. Я думал, она мертва. А то, что было дальше… я не хотел, чтобы что-либо из этого случилось.

Последний угодник-среброносец опустил взгляд, плечи поникли, когда он прошептал:

— Прости.

Жан-Франсуа вопросительно выгнул бледную бровь.

— За то, что вышел из себя только что, — ответил Габриэль. — За то, что напал на тебя в первую ночь нашей беседы. Мы с тобой не друзья, Жан-Франсуа. И близко не друзья. Но при всей глубине пропасти меж нами одно у нас общее.

— Вот как?

— Мы оба игрушки Марго Честейн.

Вампир скривился, стремительно развернувшись на расшитом каблуке.

— И небеса побагровели, как сердечная кровь. И буря расколола небосвод. И дождь был подобен слезам всего крылатого воинства падших.

Жан-Франсуа обернулся к Габриэлю, пальцы шпилем у губ, и продекламировал:

— Жрецы тех ложных богов и порушенных заветов, числом во все персты горящей длани ада, стояли в мрачном изумлении. И возвёл Спаситель очи к престолу Всемогущего Отца своего, и сердце его окрасило кости земли, и гласом, подобным грому, он воззвал…

— Сей кровью обретём мы жизнь вечную, — закончил Жан-Франсуа.

— То, что тебе предстоит узнать, вампир…

Габриэль пожал плечами, кожа скрипнула, когда он откинулся в кресле.

— Что ж… если захочешь поговорить после, ты знаешь, где меня найти.

Жан-Франсуа лишь фыркнул. С шорохом бархата, нежным ароматом ясеневого дерева и желания Мелина шагнула обратно в комнату, золотой поднос на руке. Летописец смотрел, как угодник-среброносец смотрит на неё, и, подавшись вперёд, поставил перед ним ещё бутылку Монэ. Глаза Габриэля блуждали по её тонким запястьям, уплывая по бледным, восхитительным выпуклостям над корсетом к пульсу, громыхавшему на её горле. Когда домоправительница встретила взгляд угодника-среброносца, летописец увидел, как она подавила дрожь.

Одни нас презирают. Другие обожают. Но никто не остаётся равнодушным.

— Я мог бы велеть Мелине составить тебе компанию, коли пожелаешь? — предложил летописец, и шоколадные глаза блеснули. — А то наверху совсем один заскучаешь?

Угодник-среброносец поднял бутылку, надломив восковую печать ногтем большого пальца.

— Merci, холоднокровка. Но компании мне покамест в избытке.

— Пей не спеша, Габриэль, — предостерёг Жан-Франсуа. — Я могу задержаться в аду.

— Не бойся, mon ami.

Габриэль горько улыбнулся, наполняя кубок до краёв.

— У меня есть терпение.

Летописец повернулся, выметнувшись из камеры в вихре тёмного шёлка и ястребиных перьев. Мелина последовала, Дэлфин запер за ними окованную железом дверь.

Сунув руку в карман, маркиз поставил одного из своих фамильяров на камень — крохотную Клаудию, усики подрагивают, чёрные глазки блестят. И, оставив её следить внутри, а отряд людей на страже снаружи, он зашагал вниз по башенной лестнице, и Мелина, и Дэлфин, и ещё дюжина рабов-мечников следовали в его кильватере.

Маркиз был встревожен, разумеется: колкости угодника-среброносца о его создательнице били чересчур близко к дому. Но времени предаваться раздумьям почти не было. Спускаясь по башне, он встретил ещё пару рабов с большим окованным железом сундуком меж ними. Он слышал, как идёт пир Марго с Дивоками, голоса бормотали под гимнами хора кастратов, и песнь их звенела по сводам наверху. Достигнув большого коридора под башней, Жан-Франсуа учуял аромат запястий, вскрытых в золотые кубки, припудренной плоти и влажных от росы бёдер. Он подумал, есть ли у него время проскользнуть внутрь и урвать дерзкий укус: лакомства его матери всегда были отборными. Он размышлял о финале истории угодника-среброносца, воображая Габриэля, извивающегося нагим на смятых простынях, вонзённого по рукоять в свою жертву, и кожа Мелины покрылась мурашками, когда он глянул в её сторону.

— О, вот ты где, — раздался звонкий голос. — Доброго утра, дядюшка.

Жан-Франсуа остановился, рабы выстроились за ним, и он уставился на фигуру, скользившую на золочёных каблуках по красному ковру к нему. Высокая и статная женщина, кожа бледна, как свежий алебастр. Длинные золотые волосы вплетены вокруг чела в прекрасный венец, великолепное платье разливалось по полу багряными волнами. На сгибе одной руки она держала крохотный комочек пуха — какую-то породу элидэнского терьера, более родню крысе, чем псу.

— Виконтесса Николетта. Как дела, милая племянница?

— Je vais bien³⁰, Marquis, merci beaucoup²⁹. — Женщина присела в безупречном реверансе, её элидэнский выговор был чопорным и благородным. — Прошу прощения за вмешательство, ты, похоже, куда-то направляешься, и, боже, этот сюртук просто бесподобен.

— Merci.

Маркиз стоял молча, ожидая, пока кровная племянница изложит своё дело. Но Николетта оставалась безмолвной, бровь чуть выгнута, голова