Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Но я сомкнул левую руку вокруг его правой, сжав теперь обеими, и моя серебряная семиконечная звезда прижалась к его коже. Старый епископ улыбнулся напряжённее, голубые глаза блеснули, как трескающееся стекло, и наконец выдернул пальцы.

— Хватка воина, — усмехнулся он, потирая кожу. — Весьма впечатляюще.

Я усмехнулся в ответ.

— Иногда забываю собственную силу. Merci за твою мудрость. Не стану отвлекать тебя от приготовлений.

Старик кивнул и с поклоном двинулся по проходу к Шарлотте, опираясь на посох. Я смотрел на кузину, а шут теперь глядел в мою сторону. И, бросив последний взгляд на пылающего тёзку, я зашагал из собора.

Мысли мои были бурей, те шёпоты отдавались эхом за спиной, пока я шагал сквозь закатные двери Le Dôme. Но почти тотчас, едва я переступил порог, жажда моя вернулась, выскользнув из тьмы, точно змей, и взгромоздившись на моё плечо. Она была со мной, пока я бродил по улицам Леона, его тавернам и настилам, и затравленные мысли были моими единственными спутниками, поднимаясь теперь, точно сумеречные тени, пока я взбирался обратно по дороге утёса.

Она тяжело давила мне на спину сквозь залы деда, но сердце моё было ещё тяжелее от всего, что я повидал в тот день. Предательство Батиста. Страхи Лаклана. Трещины, раскалывающие горы, на которые я опирался спиной. Я вышел в передний двор и оттуда к конюшне, миновав людей на страже с мрачным кивком и взглядом на сталь в их руках. И, ступив во тьму, я поискал друга.

— Аарон?

Я обшарил сумрак, стропила наверху, сердце колотилось, но не нашёл и следа.

— Аарон? — окликнул я снова.

— Я з-здесь, Габриэль.

Я пошёл на голос, слабый и тихий, сквозь вонь конского навоза в тени на задах конюшни. И там я нашёл его, скорчившегося в своей тьме, портрет совершенного страдания. Руки Аарона были обхвачены вокруг живота, губы оттянуты от клыков, он боролся с тем же пожаром, что расцветал теперь во мне. Он встретил мой взгляд, тени адского голода выгравированы в его собственном, когда он прошептал:

— Ты в-выглядишь точно так, как я с-себя чувствую.

Я опустился на колени в грязь рядом с ним, встретив тот затравленный взгляд. В ужасе от того, что скажу. От того, что это будет значить. Но зная, что всё равно должен говорить.

— Брат… я должен тебе кое-что сказать.

Ночь пала на Город Львов к тому времени, как я закончил свой рассказ.

Солнце утонуло за краем мира, колокола созвали верных в Le Dôme, но я сидел в смраде навоза и лошадей, объясняя всё, что повидал в тот день. Ярость Аарона была ужасна, медленно разгораясь в льдисто-синих глазах, пока я говорил о Батисте и Кортесе в объятиях друг друга, о предложении, что он сделал мне после. И когда я закончил рассказ, Аарон поднялся на ноги и выплюнул три слова, сочащиеся убийственной яростью.

— Этому конец.

Мой предостерегающий крик потонул в треске расщепляемых брусьев, когда Аарон швырнул себя в воздух, вылетев, точно пушечное ядро, сквозь кровлю конюшни. Я взревел вновь под градом черепицы и щепы, выбежав в вечерний ветерок и крики перепуганных жандармов, указывавших на тень, что теперь летела над крышей замка.

— Бейте тревогу! — раздался крик.

— Холоднокровка на свободе!

— Аарон! — взревел я, бросившись за ним. — Аарон, ради всего святого, СТОЙ!

Лейтенант Матьё вышел из караульни, выкрикивая моё имя, но я уже сорвался, метнувшись вверх по стене замка и карабкаясь следом за другом. Аарон швырнул себя на тыльные стены, стражей отбросило в стороны, и валы трескались, когда он приземлился, точно гром. Он глядел на раскинувшийся внизу город, чьи камни были окрашены кроваво-красным в гаснущих сумерках. Он не ходил по её улицам и не ведал, где найти свою цель. Но сумеречная месса в Городе Львов была обязательна для горожан, и к тому великому собору Аарон обратил взор, бросившись в ночь.

Улицы были безмолвны, дома, и залы, и лавки, и загоны — все опустели. Окна Le Dôme пылали светом свечей, гимны звенели внутри. Снаружи тот легион каменных ангелов нёс дозор вокруг его стен, поставленный оберегать его от всякого зла. Но с неба меж них пала чёрная тень, приземлившись с ударом столь громовым, что плиты Le Chemin des Anges раскололись, как стекло. Фигура поднялась из обломков, плащ вздымался на солёных ветрах, пока она ревела со всей яростью преданного мужа.

— ФЕРНАНДО КОРТЕС!

Гимн внутри собора осёкся. Аарон хлестнул кулаком, разбив статую ближайшего ангела — мрачного Мане с его ухмыляющимся черепом и злыми косами. Удар был ужасающим, и со стоном раскалывающегося камня Ангел Смерти качнулся, точно пьяница при последнем зове, и рухнул на плиты с ГРОХОТОМ.

— ГДЕ КОРТЕС?

Тишина зазвенела теперь внутри собора, и один из жандармов вышел из рассветных дверей — юнец с длинными тёмными волосами и пушком на подбородке. Он вскрикнул, когда Аарон сокрушил ещё одну статую: милую Кьяру, слепого Ангела Милосердия, что пала, точно вяз под топором дровосека, и разбилась о плиты.

Тревожный рёв юнца раскатился в ночи, и больше людей теперь выходило из собора, крики «Холоднокровка!» отдавались по Пути Ангелов. Высокая фигура проталкивалась сквозь охваченную паникой толпу у рассветных дверей, тёмные глаза распахнуты.

— Аарон? — вскричал Батист. — Ради всего святого, что ты делаешь?

— Где он? — потребовал Аарон. — Где твоя гребаная шлюха, муж мой?

— Аарон, прошу…

Песнь тяжёлых сапог зазвенела по разбитому булыжнику, когда прибыли первые из солдат с горящими факелами и обнажёнными клинками в руках. Они окружили моего брата, лбы измазаны пеплом, обрывки писания на устах. Но Аарон двигался, точно полуночный ветер, страшная сила и ярость спущены с цепи, и он расшвыривал их, как соломенных чучел. Он обезоружил первого глупца, бросившегося на него, — того храброго темноволосого юнца, что поднял тревогу, подхватив его, точно тряпьё и мякину. Сокрушая кулаком новых солдат, Аарон проревел свою ярость и боль в ночь. И, пока верные смотрели в ужасе, а возлюбленный — в муке, Аарон наконец поддался чудовищу внутри: раскрыл рот широко и вонзил клыки глубоко в горло юнца.

Парень закричал от боли, горожане — от ужаса, а Аарон рычал, глотая первую человеческую кровь, что выпил за месяцы. Юнец был напряжён, как три