Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Могу я перемолвиться словом с моим уважаемым собратом, лейтенант?

Большой человек нахмурился, глянув на разбитую стену.

— Быстро, шевалье.

Я благодарно кивнул, медленно двинувшись мимо солдат, чтобы не пугать их пуще. Аарон уплыл из виду, и, шагнув в проломленную им дыру, признаюсь, даже у меня волосы встали дыбом. Те немногие лошади, что оставались в дедовых стойлах, сбились в задней части конюшни, выглядя такими же нервными, как я. Вглядываясь в сумрак, я воображал чудовище, метнувшееся из теней, клыки блестят, когти простёрты.

— Прости, что тебе пришлось это увидеть.

Я поднял взгляд, заметил Аарона, сидящего на стропилах наверху. Он туда запрыгнул, полагаю, и ноги теперь свисали с края, странно мальчишеский с виду. Он держал тонкий золотой ободок, поднимая его теперь к глазу, разглядывая меня сквозь его сердцевину.

Своё обручальное кольцо.

— Что ты намерен с ним сделать? — спросил я.

— Честно, не знаю.

Аарон повесил голову, вздохнул.

— Сколько ещё нам тут торчать, Габриэль?

— Батист и мастер-кузнец Кортес за работой. Надеюсь, недолго.

— Что-то неладное творится в этом городе. Некая зловещая тень, формы которой я не знаю, но всё равно чувствую. Батист сам не свой. Кровь его бурлит. И горяча. — Аарон склонил голову, сузив глаза. — Ты тоже кажешься другим. Я слышу это в твоих жилах. Чую на твоей коже.

— …Сколько времени прошло с тех пор, как ты кормился, брат?

Тогда Аарон двинулся — вспышка золота и полуночной синевы — со стропил вниз, встав в дюйме от моего лица. Я вздрогнул, рука скользнула к клинку, которого там не было, гадая, смогу ли я, дойди до этого…

— Я хотел бы убраться отсюда, Габриэль.

— Мы над этим работаем. А пока ты мог бы поохотиться в сельской округе. Порченых там в избытке, а морить себя голодом здесь — лишь рисковать потерять власть над собой.

— Я не оставлю возлюбленного в этом месте одного. — Синие глаза скользнули по моему горлу, и кожа моя покрылась мурашками, когда Аарон склонился близко, шепча. — Зло обитает в Доме Львов.

— Зло? У каждой двери святая вода. Город служит мессу каждый вечер. Тебе не кажется, что ты впадаешь в паранойю? Ты не кормился уже, мать его, несколько дней, и вы с Батистом явно…

— Дай мне самому позаботиться о починке моего брака. А ты чини свой треклятый клинок.

Аарон тогда двинулся, метнувшись вверх на стропила так стремительно, что почти размылся. И там сел снова, ноги свисают с края, руки крепко обхватили живот.

— Сладких снов, — прошипел он.

Я вздохнул на это, зная, что вампиры не могут видеть снов, как смертные. Ещё одно потеряно. Ещё одно отнято. Но, глядя на руку Аарона, я задержал взгляд на чёрном сердце и терниях, выжженных в его коже. Вечно будет он носить этот шрам, я знал. Память о грехах, что он совершил на службе у того дьявола, — его постоянный спутник. И я не мог не вспомнить его слова в лесу, его время под сапогом Черносерда.

Мне это нравилось, Габриэль.

Я упивался этим.

— Bonsoir, брат, — пробормотал я.

Я шагнул обратно в передний двор, показав Матьё жестом, что всё хорошо, хотя ничего близкого к этому не было. Предложение деда, стычка с Шарлоттой, теперь предостережение Аарона — всё это сделало меня горячее прежнего желать оставить это место позади. Я чувствовал, как солдаты пялятся, пока я шёл к замку, поднимаясь теперь по парадной лестнице, жаждая уединения.

Но, дойдя до опочивальни, я нашёл её не столь пустой, как надеялся.

— Мадемуазель Одетта…

Служанка стояла у моей постели, взбивая подушки. Она снова была в синем, но платье было иного кроя — дерзкий, низко вырезанный лиф, водопад юбок под ним. Она присела в реверансе, руки сложены, точно у наказанного ребёнка.

— Простите меня, шевалье. Я запоздала разобрать вам постель.

— Всё хорошо, мадемуазель, мне не нужны твои услуги этой ночью.

— Я ненадолго, клянусь. — Голос её опустился до заговорщического шёпота. — Но я принесла вам подарок в извинение за свою нерасторопность.

Протест мой угас, когда служанка указала на три новые бутылки, стоявшие на шкафу, — зелёное стекло, белые восковые печати, герб дома де Леон, вытиснутый на наклейке.

— Я видела, что ваш винный шкаф пуст, — улыбнулась она.

Я вздохнул, язык пеплом во рту.

— Вот теперь ты поёшь мою песню, мадемуазель.

Улыбка её углубилась — нечто менее заговорщическое и более откровенно порочное. Одетта прошмыгнула мимо меня в вихре длинных чёрных локонов и лазурного шёлка, к бутылкам. Я вновь уловил запах её лунной крови, и жажда подожгла мне жилы, когда она надломила восковую печать. Жаждая залить её, я обшарил камин, шкафы, военный сундук.

— Есть в этой комнате хоть какие-нибудь, мать их, кубки? — прошипел я.

— Зачем утруждаться? Можно пить прямо из горлышка.

Я обернулся, когда Одетта заговорила, мягко, как дым, и улыбка её исчезла, когда она поднесла вино к губам. Говорю тебе, я был загипнотизирован, летописец. Глядя, как она глотает, и огонь шевелился во мне, горячие волны затопляли хребет, зверь во мне теперь пробуждён и расхаживает за прутьями.

— Думаю, лучше бы тебе сказать «доброго утра», мадемуазель.

Одетта опустила бутылку, проведя винно-красным языком по губам.

— Было бы жаль оставить такой урожай нетронутым, шевалье.

Клыки мои отросли теперь в дёснах, член затвердел камнем в коже, и на миг мне стоило всех сил проглотить рык, что вскипал в горле.

— Я сказал, уходи.

— Я слышала. — Взгляд Одетты уплыл ниже моего пояса. — Но, похоже, не весь ты этого хочешь. — Она шагнула ближе, и запах её затопил мне рот, когда глаза её встретили мои. — Я слышала песни, что поют о тебе, Лев. Не желаешь ли возлечь в моей листве?

Я тяжело сглотнул, воздух был так густо насыщен ею, что дышать было трудно. Зверь во мне взревел, заметался, забился о прутья. Стиснув челюсть так, что зубы заскрипели, я медленно протянул руку, сомкнул её вокруг бутылки и прошипел:

— Уходи.

Зрачки Одетты набухли желанием, дыхание прерывалось. Но, опустив взгляд, она отступила. И, дойдя до дверного проёма, глянула на колокольчик у постели.

— Звоните, коли будет нужда.

Я захлопнул дверь, когда она ушла, стиснув виски, чтобы унять бурю своего пульса. Хотя Одетта ушла, запах