Джонатан Кэрролл - Кости Луны

Теперь мы близнецы. Если не будешь носить куртку убью. Только карманы не оттягивай… Еще тут мой адрес и телефон во Флориде. И ключ от моего дома в Ремзенберге. Это около Вестгемптона, на Лонг-Айленде. Там очень красиво; еще чуть-чуть, и было бы слишком. Дом стоит на заливе, аккурат посредине птичьего заказника. Предыдущие владельцы прозвали дом «Карнавальной маской», и ему это подходит. Мне всегда легче, когда я там, правда, последнее время меня туда нечасто заносит. Адрес см. ниже. Какие-то сплошные адреса сегодня. Пожалуйста, заезжайте туда, когда захотите. Я буду очень рад, зная, что вы там. И не забудьте оставить в раковине грязные стаканы, чтобы я знал, что вы заходили. Серьезно!

Не знаю, как вы, а что касается меня, между нами ничего еще не кончено. Какое там! Кулачок у вас, должно быть, воистину чудодейственный, потому что я все время только о вас и думаю. Даже сейчас.

А вот какой ответ я написала во Флориду:

Вебер, огромное спасибо за самую красивую в мире куртку. Ничего похожего у меня в жизни не было. Не знаю, что и сказать, кроме того, что обещаю как следует о ней заботиться. Такой любезности я не заслуживаю. Сомневаюсь, что когда-нибудь навещу вашу «Карнавальную маску», но будет приятно прицепить этот ключ к своим.

Я перечитала записку раз двадцать, каждый раз меняя пунктуацию. Потом выбросила ее в мусорное ведро и пошла готовить обед.

Мы с Дэнни поссорились. Типичная для середины зимы ссора: когда нечем побороть скуку, остается действовать друг другу на нервы. Дэнни был в чем-то прав, и я тоже. Какая разница? В конце концов я величественно удалилась:

— Все, я иду спать!

К счастью, я уложила Мей за полчаса до того, как мы затеяли фейерверк. И к счастью, ванная сообщалась со спальней, так что мне не пришлось терять лицо и снова сталкиваться с моим благоверным по пути к умывальнику. Было всего девять часов, но мне оставалось только попытаться заснуть.

Сон начался в пустом зале, который напомнил мне балетную репетиционную. В центре стояли невзрачно одетые женщины среднего возраста числом, наверно, под двадцать; все они держали одинаковые длинные зеленые шарфы и с хореографической синхронностью выписывали ими по полу медленные извивы. На конце каждого шарфа полыхал огонь, но пламя не разрасталось и не поглощало шелк — только сыпало искрами, как бикфордов шнур.

Женщины безучастно смотрели на меня. Было душно, пахло застарелым потом и дымом. Шарфы горели странным, неестественным цветом.

Ты здесь больше не живешь! Твое имя Джеймс! — произнесли они в один голос, и от их непреклонного унисона мне стало не по себе. — У тебя нет права на Кости. Ты нездешняя!

Они двинулись ко мне, волоча за собой извивающиеся шарфы. Свирепые хвосты.

— Останешься здесь, и твоя Мей сгорит. Как шелковая. Шарфик-невеличка.

Наши сны сродни тому бардаку, что устраивают дети на кухне, когда некому на них прикрикнуть. Кетчуп, яйцо-другое, шоколадный соус — и в миксер.

Где там пророщенная пшеница? И ух ты, гляди, банка устриц! Туда же! Немного яви, немного грез, куча вообще бог знает чего, и вуаля! Добро пожаловать на ночной сеанс. Но с появлением Рондуа все стало куда более отчетливо, связно, а иногда и пугающе.

Я проснулась. Всего второй раз во сне возникали пересечения с миром яви, но в обоих случаях речь шла о Мей.

Как можно тише я выскользнула из-под одеяла и прошла в гостиную. Над кроваткой почему-то горела лампочка, и Мей лежала на спине, сна ни в одном глазу. Было, наверно, три утра.

— Привет, мам.

— Мей?

Пять месяцев от роду, а уже говорит. ~~ Да, мам, я тебя ждала.

Стиснув перекладину кроватки, я уставилась на Мей. Мам, иди посмотри на свое лицо. Это все те женщины. Я их боюсь. Они жгутся.

В следующий момент я уже стояла перед зеркалом ванной, уставившись на свое новое лицо. Лоб и щеки, подбородок — все было изрисовано цветными спиралями и кругами, синими крапинками, тут же скакала черная лошадка… Я даже потрогала себя — убедиться, что мне не мерещится. Кожа, словно в подтверждение метаморфозы, была гладкой и слизистой. Под моими недоверчивыми соскальзывающими пальцами лошадка над правым глазом безнадежно размазалась. Фиолетовый круг превратился в конус, а синий…

Я проснулась, и на этот раз мир был свой, родной: спина Дэнни, изогнутая, теплая и знакомая до мелочей, подушка под моей головой, мерзкий писк итальянского электронного будильника.

— Боже правый! Опять вы?

Почтальон с явным отвращением посмотрел на меня и вручил очередную телеграмму:

— Миссис, это моя работа. Вы там что, в лотерею выиграли?

Это был его четвертый за сегодня визит. Три предыдущие телеграммы были от Вебера Грегстона, и все гласили: «Сегодня скучаю без вас больше, чем вообще считал возможным. Пожалуйста, врежьте мне еще раз».

Двумя неделями раньше я получила от него пачку открыток из Флориды, где он искал место для съемок нового фильма. Зачем-то он потратил уик-энд на железнодорожные разъезды по всему штату. Высаживаясь чуть ли не на каждой станции подряд, он посылал мне открытки из мест с такими названиями, как Де-Фьюниак-Спрингс, Корнби-Сеттлмент, Мари-Эстер.

Я вернулась в гостиную и помахала Элиоту свежей телеграммой. Тот заскочил в середине дня на чай с кексом.

— Еще одна?! Каллен, ты попадешь в журнал «Интервью»: «Кто же она — загадочная возлюбленная загадочного Грегстона?» Здорово!

— Ну хватит! Элиот, зачем он это все?

— Я бы сказал, что он пытается заставить тебя сдаться, но очень романтически. На твоем месте я бы капитулировал уже после кожаной куртки. Теперь же, по-моему, его привлекает твое упорство. Ты ему отвечала?

— Ни слова.

— А он тебе звонил? И хватит жадничать, отрежь мне кусок побольше. Ты всегда такая скряга.

— После универсама больше не звонил. Спасибо, хватит с меня телеграмм. Элиот, что с ним такое? Он что, бабник-ударник? Как это можно, первый раз вести себя как свинья, потом — паинька паинькой? Он не шизанутый?

— Каллен, я специально навел справки. По-моему, он просто очень стеснителен и зажат. Его же домогаются все кому не лень, а самый простой выход — забиться в угол и огрызаться. Поверь, среди киношников такое встречается сплошь и рядом. Я разузнал довольно интересные вещи. Несколько лет он жил с писательницей по имени Ленор Конрой. Говорят, она ушла к другому, но с Вебером они расстались довольно мирно. Женщины, которые хорошо его знают, все говорят, по сути, одно и то же: на него можно положиться, он очень заботлив и вообще хороший друг… Каллен, я вот о чем думал. Помнишь, он говорил, что это наваждение появилось у него только после того, как ты его шарахнула? Не хотелось бы тебя пугать, но как ты Думаешь, не могла ты… передать ему немного Рондуа?