Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

И, с колотящимся сердцем, я переступил порог дома моего деда.

Прихожая была из полированного дуба и кроваво-красного ковра, фронтоны вздымались высоко над головой. Знамёна с гербом дома и лампы из златостекла украшали стены. У дверного проёма стояла высокая статуя — изваяние Ангела Гавриила, в одной руке горящий клинок, в другой — кубок, наполненный прозрачной жидкостью. Шарлотта обмакнула пальцы, коснулась лба, губ, сердца, выжидающе глядя на нас.

— Снова святая вода? — спросил я, подняв бровь.

— Ни раб, ни пиявка не вынесет её прикосновения, — ответила Шарлотта. — В Городе Львов посещение сумеречной мессы обязательно, и в каждом доме у дверей стоит купель вроде этой. — Мне почудилось, я вижу отблеск поднимающегося пламени в сузившемся глазу Шарлотты, когда она смотрела на меня в упор. — Кто не учится у прошлого, тот пострадает в будущем, шевалье.

Я вздохнул, обмакнув пальцы.

— Véris²⁰.

Прекрасная музыка стала громче, пока кузина вела нас по широкому каменному коридору. Богатство, что струилось со стен, навело меня на мысли о нашей лачуге в Лорсоне — протекающая соломенная кровля, сквозящие окна, и сердце моё кровоточило от знания, что мама отказалась от всего этого лишь затем, чтобы удержать меня. Наконец мы остановились у пары высоких дубовых дверей с барельефами герба дома. Там ждала служанка — тёмный цветок в поразительном лазурном платье, дымчатые глаза и длинные чёрные локоны, четыре маски из папье-маше в руках.

Служанка присела в реверансе, едва увидев нас. Я постарался не замечать гимна её пульса, грезя вместо того о спиртном, что ждало за теми дверьми.

— Святой брат. Месье. — Взгляд её скользнул вверх, встретив мой. — Шевалье.

— Для чего маски, мадемуазель?

Служанка застенчиво улыбнулась.

— Пир — это маскарад, шевалье.

— Merci, Одетта, — сказала Шарлотта, выхватив чёрное домино. — Ступай к своим обязанностям.

Служанка присела, вновь опустив глаза.

— Мадемуазель де Леон.

Одетта вручила каждому из нас по маске: полишинеля — Батисту, сияющее солнце — Лаклану, второе домино — мне. И, присев ещё раз, служанка попятилась прочь.

У этих дверей стояла ещё одна купель с изваянием Ангела Гавриила, и Шарлотта вновь коснулась лба, губ и сердца — похоже, никто не желал рисковать, впуская слуг нежити в этот дом. Повязав маску на изуродованное лицо, кузина подождала, пока мы сделаем то же. И, удовлетворённая, постучала.

Двери раскрылись, явив огромную залу, залитую светом и жизнью. Наплыв ощущений грозил захлестнуть меня — музыка, и смех, и тепло тел, и вино, а глубоко под этим опасное подводное течение, точно полное брюхо бритв…

— Ты в порядке, брат? — тихо спросил Лаки.

Я тяжело сглотнул.

— Я бы перебил всех в этой зале за глоток оссийской чёрной.

Перед нами раскинулся огромный бальный зал, набитый ожидающей толпой. Длинные столы тянулись вдоль стен, в трёх больших очагах горел огонь. Стены были увешаны штандартами дома, люстры из златостекла мерцали над головой, точно давно потерянные звёзды. Танцпол колыхался масками гуляк, менестрели играли на скрипке, флейте и барабане. Месье были в сюртуках и чулках, дамы — в прекрасных платьях и вычурных париках, локоны громоздились на головах, словно в состязании, кто первым дотянется до небес. Старшая знать сидела в беседах, служанки в масках наполняли золотые кубки настоящим, чистой воды божественным вином. Это был пир, подобного которому я не видел со времён при дворе императора, и, признаюсь, я был ошеломлён — видеть такое расточительство, когда мир за этими стенами стоял на коленях…

— Месдамы и месье! Мой благородный барон!

Все танцы и разговоры замерли, когда кузина призвала к вниманию. Я сокрушённо потёр дорожную щетину, и кончики пальцев задели шрамы на щеке. Стараясь не думать о девочке, что мне их подарила. Бо́льшая часть снаряжения была в седельных сумках, но на поясе и в каждом рукаве я всё ещё чувствовал вес её даров — три фиала святой крови, спрятанные в подоле рубахи. Я и мига не пробыл в этом месте, а уже хотел убраться. Я знал, что незачем тревожиться, — я был Чёрным Львом Лорсона, Истребителем Толиева, Спасителем Нордлунда. Люди слагали обо мне песни, матери называли в мою честь своих, мать их, младенцев.

Так отчего же я трепетал, как девица в первую брачную ночь?

— Представляю: Батист Са-Исмаэль, капитан Авелина; брат Лаклан а Краег, угодник-среброносец Сан-Мишона; и Габриэль де Леон. — Шарлотта нахмурилась. — Меч Державы.

Все взоры обратились к нашему обществу, стоявшему на вершине лестницы, точно шуты на похоронах. Тишина висела тяжело и темно, как свинец. Лаки прочистил горло. Батист кашлянул. Но слабо, где-то в толпе, я услышал, как кто-то начал хлопать. Сперва медленно, вразнобой, но скоро аплодисменты заполнили зал. Знать поднималась с мест в поклоне, демуазели приседали в реверансе, сеньоры вздымали бокалы и кричали «Santé²¹!». Стоя рядом, Батист толкнул меня локтем, улыбаясь: «Видишь? Они тебя любят».

И, оглядывая бальный зал, я отвесил короткий, мрачный поклон.

Шарлотта провела нас сквозь толпу масок, пока мы не встали перед длинным столом в конце зала. Там собралось множество — мужчины и женщины, молодые и старые, тёмные волосами и глазами. Большинство, полагаю, были моими родичами, хотя имён я не знал, и за масками — по большей части львиными — лиц почти не видел. Я приметил пожилого господина с бритой головой и кроткими голубыми глазами, в кроваво-красном облачении епископа. Ризы его были бархатными, колесо на шее золотым, и богатство капало с каждого пальца. Молодой малый, одетый в шутовские лохмотья, стоял в одном конце стола, балансируя на деревянном шаре и жонглируя, как мне показалось, пятью кинжалами, сталь сверкала в воздухе.

Всё это я впитал за секунду или две, всё тело на взводе. Но, когда кузина заговорила вновь, я обратил внимание на человека в самом сердце всего этого, сидевшего в высоком деревянном кресле, изрезанном рычащими львами.

— Барон Жеррар, побратим императора Александра III, Защитник Веры, Меч Державы и тринадцатый барон дома Льва, дозвольте представить шевалье…

— Габриэээээль де Леон, — раздался возглас.

Я посмотрел на того, кто заговорил, — того шута, жонглировавшего в конце стола. Лицо его было выбелено, глаза подведены чёрным, мазок красной краски на губах в насмешку над улыбкой. Я видел, что его лохмотья некогда были кричаще-яркими, но, как и всё прочее