Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Можешь выходить, Габриэль.

Я ещё долгий миг висел неподвижно, наблюдая в темноте. Хватка моя на рукояти Пьющей Пепел была побелевшей, и хотя я держал её в ножнах, рука не покидала эфеса, пока я выступал из мёртвых ветвей.

— Это для меня? — спросил Аарон, и взгляд его упал на мой клинок.

Я смотрел на него во тьме, и печаль была выгравирована так глубоко в синеве его глаз, что они казались почти чёрными. Но, вглядевшись, я всё ещё мог различить тень мальчишки, которого когда-то знал, брата, которого всё ещё любил, запертого в аду, какой я едва мог вообразить.

— Нет, — сказал я, и рука соскользнула с эфеса Пью.

— Возможно, стоило бы. В конце концов, чудовищ положено убивать.

— Ты не чудовище, Аарон.

Он рассмеялся на это — глухо, горько, клыки, как кинжалы, в дёснах.

— Будь ты им, — настаивал я, — ты сейчас обжирался бы у глотки Батиста, вместо того чтобы дарами своей крови отпугивать его прочь.

— Не моей крови. Отцовской.

Аарон взглянул на свою грудь, распахнув рубаху, чтобы показать мне розы и змея на ней. Герб рода его отца. Когда-то они были выведены серебром, сияя светом его веры. Но теперь они были черны. Как и остальная его эгида. Как пятна на его душе.

— Я бледнокровный сын Илон, oui. Я могу гнуть смертные воли шёпотом. Но кровь моя — Дивок, Габриэль. Кровь Неистовых. Кровь дикарей.

— Ты не такой, как они, Аарон. Ты больше. Ты лучше.

— Ты понятия не имеешь, что я такое. На что я способен. Я и сам не имел. — Он посмотрел на свою руку, чёрное сердце и тернии, выжженные в коже. — Пока он мне не показал.

— Ты — не то, что он с тобой сделал, Аарон. — Я шагнул к нему, взял за руку. — Никита поработил твою волю так же верно, как и твою плоть. И, скованный цепями крови одним из могущественнейших вампиров на земле, ты всё же нашёл силы воспротивиться ему.

— Лишь однажды.

Шёпот его был почти неслышен, хрупкий, как фарфор.

— Все те л-люди…

— Это не твоя вина. Это была битва, Аарон. Угодники-среброносцы пытались убить тебя, ты дрался за свою жизнь. Я рад, что ты выстоял.

— Не те люди. — Тогда он посмотрел на меня — затравленный, опустошённый, такая мука была в его взгляде, что я ощутил слёзы в глазах. — Другие. В… в его п-постели. Женщины. Мужчины. Истерзанные и разорванные. Сломленные, окровавленные, разбитые, о Б-Боже, Габриэль…

— Это не твоя вина! Он заставлял тебя!

— Возможно. Но я… Часть меня…

Он повесил голову, и кровавые слёзы закапали в снег.

— Мне это нравилось, Габриэль. Я упивался этим.

Я вздрогнул, и нутро так сильно ухнуло к сапогам, что мне пришлось сглотнуть рвоту. Грудь словно раскроили, и я возвёл глаза к небесам наверху, к Богу, что смотрит, к Богу, что смеётся, и проклятие забурлило за клыками — что он сотворил такой ад для моего друга. Даже после всего, что выстрадал, Аарон оставался верен царю небесному. И вот его награда? Голод бессмертный и ад впереди?

— Я в это не верю, Аарон. Ты один из достойнейших людей, каких я знаю. Храбрейших. Вернейших.

— Верных? — фыркнул он. — Во мне больше нет веры, брат. Да и к чему она? Нет благодати в небесах для проклятых.

— Тогда ищи её в чём-то ином! Коли молитва больше не даёт утешения, добывай своё спасение из другой жилы! Любовь! Верность! Честь!

Он повесил голову, и голос его был бездушным шёпотом.

— Не важно, во что ты веришь. Но верить во что-то ты должен.

— Oui! — прошипел я, сжав его руку. — Так ты сказал мне в темнейший из моих часов, и не было слов вернее! Уверуй хоть в Батиста! В любовь, которую не утопить даже крови Никиты! Ты стоишь тысячи таких, как он, Аарон. Не дай ему сгубить тебя!

— А кто ты такой, чтобы проповедовать о вере, брат?

Глаза его уплыли к серебру на моей коже, холодному и без света.

— Ты, что не веришь ни во что?

— Аарон…

— Я пал, Габриэль. Всякая надежда на небеса оставлена. Лишь ад впереди. И коли я должен держаться цели, то она — чтобы не утащить возлюбленного в эту бездну вместе с собой. Но не проповедуй мне о спасении, брат. Ибо когда эту нежизнь у меня отнимут, когда я сойду в яму, которую так истинно заслужил, мы оба знаем…

Он встретил мой взгляд, и кровавые слёзы стояли в его глазах.

— Я увижу тебя там.

Больше он не сказал ни слова, развернулся и зашагал в тени. Я не видел смысла окликать его. Он попал в цель, и мы оба это знали. Прокляты, мы оба. По одному мрачному желанию осталось теперь вести нас: Аарону — уберечь возлюбленного сквозь этот поход в ад, а мне — отправить туда другого, прежде чем я рухну следом.

Я посмотрел на небо. Шипя свою ненависть.

Мою цель.

Мою молитву.

— Фабьен.

И вот мы ехали дальше сквозь чёрные дни, тёмные тучи над головой. Резали на северо-восток через безжизненные предгорья, и тёмный хребет Михайх-на-Балох вздымался впереди. Я снова подумал о Фебе, когда мой взгляд упал на Лунный Трон, — о шёлке её кожи, об огне её крови. Жажда драла мне нутро, крутила, вгрызалась, и я отбросил все воспоминания о ней, схоронив их в пепле позади и поклявшись больше о ней не думать.

Лишь в детских сказках всем достаётся счастливый конец.

Фебе без меня лучше.

По дороге мы охотились: мелкую дичь — в котёл, а грязнокровок — в трубку. Сцеживали их кровь, чтобы наполнить тигель, и варили дозу причастия, чтобы мы с Лаки оставались сыты. Остальное доставалось Аарону. Он отказывался кормиться при нас, не желая терпеть презрение в глазах Лаклана. Возвращался в лагерь позже с запахом мёртвой крови на языке, пеплом на руках, избегая боли во взгляде Батиста.

Тяжко было смотреть, как меж ними поднимается злоба, рождённая из любви. Но