Мэнли Веллман - «И косматые будут скакать там...»

Он помолчал, а я, глядя на него поверх столь желанного стакана, думал о том, как сильно он похож на светло-розо-вого моржа.

— Я собираюсь вам доказать, — объявил он, — что человек может превратиться в зверя и снова стать человеком.

Он потянулся к книжной полке, находившейся рядом, поискал что-то с минуту, потом положил на стол, стоявший между нами, два объемистых тома.

— Будь это выдуманная история, мистер Уиллс, — произнес он, едва заметно улыбаясь, — то это была бы невероятно редкая книга, в которой раскрываются — настолько блестяще и убедительно, что и возразить нечего, — ужасные секреты Вселенной, а также прошлого, настоящего и будущего. — Умолкнув, он протер пенсне и водрузил его на свой широкий нос. — Однако, — продолжал он, — это реальность, настоящая реальность, пусть и вызывающая тревожные чувства. И я предлагаю вам не что-нибудь забытое и непонятное из мистического прошлого, а два тома признанных и знакомых авторов.

Я посмотрел на книги:

— Можно взглянуть?

Вместо ответа он протянул мне через стол одну из книг в синем переплете, толщиной страниц шестьсот.

— "Тридцать лет физических исследований" покойного Шарля Рише, французского эксперта в области изучения духа, — сказал он. — "Добросовестно и не без интереса переведено Стэнли де Брэзтом. Опубликовано здесь, в Америке, в 1923 году".

Я взял книгу и раскрыл ее.

— Я знал профессора Рише, правда не очень близко. Много лет назад, когда я только начал увлекаться всем этим, он развлекал меня в Лондоне. Это он познакомил меня с Конан Дойлем.

— Тогда вы, должно быть, знакомы и с этой книгой. Да? Что же до второй, — и он взял в руки другой том, почти такой же большой, как том Рише, и переплетенный в бычью кожу изящной выделки, — то ее автор — Монтегю Саммерс, которого я называю первым демонологом сегодняшнего дня. Он собрал все что можно о превращении человека в зверя.

Я читал "Географию колдовства" мистера Саммерса и два его эссе о вампирах, о чем и позволил себе сказать.

— Это сопроводительный том к ним, — сказал судья Персивант, открывая книгу. — Называется "Оборотень". — Он осмотрел форзац. — Опубликовано в тысяча девятьсот тридцать четвертом году — видите, весьма современная книга. А вот тут кое-что по-латыни, мистер Уиллс: Intrabunt lupi repaces in vos, non parcentes gregi…

Я сдвинул брови, пытаясь вспомнить латынь, которую учил в колледже, потом начал медленно переводить, слово за словом: "Войдите, голодные волки…"

— Оставьте свою ученость, — перебил меня судья Персивант. — Это более раннее Писание, хотя и не такое раннее, как тот кусок про косматых — отрывок из Вульгаты:[15] Деяния святых апостолов, двадцатая глава, двадцать девятый стих. "…Войдут к вам лютые волки, не щадящие стада". Очевидно, эта волнующая возможность существует и сегодня. — Он полистал книгу. — А знаете, — спросил он, — что Саммерс приводит буквально дюжины примеров ликантропии, случаи, которые действительно происходили?

Я глотнул виски с содовой.

— Разумеется, все это легенды.

— Ничего подобного! — От искреннего возмущения глаза судьи расширились еще больше, и он возбужденно постучал указательным пальцам по книге. — В главе об одной только Франции приводятся четыре великолепных случая — их рассказывали под присягой, рассматривали в судах и выносили по ним приговоры…

— Но разве это было не в Средние века? — спросил я.

Он покачал своей большой головой:

— Нет, в шестнадцатом веке. Вершина эпохи Возрождения. О, не улыбайтесь, мистер Уиллс. Этот век дал Шекспира, Бэкона, Монтеня, Галилео, Леонардо, Мартина Лютера; Декарт и Спиноза были его законными детьми, а Вольтер основывался на этом веке. И тем не менее оборотней знали, видели, их осуждали…

— Осуждали на каком основании? — быстро перебил я его.

И мне передалось его воодушевление.

В поисках ответа он перевернул еще несколько страниц.

— Вот полный отчет о случае Стабба Питера или Питера Стампфа, — сказал он. — Свидетельство современника, в нем рассказывается о том, как Стампф был волком, потом человеком, о том, как его застали в самый момент трансформации, о его признании и казни — все это произошло около Кёльна в тысяча пятьсот восемьдесят девятом году. Послушайте. — И он громко начал читать: — "Засвидетельствовали, что это правда: Тайс Артин, Уильям Бривор, Адольф Штедт, Георг Боре. С разными другими, которые видели то же". — Захлопнув книгу, он посмотрел на меня, и в его глазах за стеклами очков вновь блеснули огоньки. — Ну, мистер Уиллс? Как вам эти имена?

— Нормальные имена честных немецких граждан.

— Вот именно. Честных, уважаемых, солидных. И их свидетельства не будешь воспринимать со смехом, даже по прошествии времени, так?

Благодаря его убежденности я буквально увидел перед собой этих свидетелей — в кожаных куртках и широких штанах, с тяжелыми челюстями и глядящими искоса глазами; они по очереди берут друг у друга перо, чтобы поставить свою подпись под этим странным документом. "С разными другими, которые видели то же", — может, те были слишком напуганы, чтобы держать перо или ставить свою подпись…

— И тем не менее, — медленно проговорил я, — Германия эпохи Возрождения, шестнадцатый век… С тех пор произошло так много перемен.

— То есть вы хотите сказать, что оборотни вышли из моды? Значит, вы допускаете, что, возможно, они все-таки существовали. — Персивант буквально светился от восторга. — Ведь и бороды вышли из моды, но они снова будут модными, если мы откажемся от бритв. Давайте посмотрим на это с другой стороны. Давайте сейчас поговорим о материализме — об эктоплазме. — Он расслабился и, сложив руки на коленях, принялся постукивать кончиками пальцев друг о друга. — Может, вы объясните коротко и ясно, что нужно понимать под эктоплазмой?

Я обратился к концу книги Рише:

— Здесь об этом есть, судья Персивант. Если говорить коротко и ясно, как вы выражаетесь, то некоторые медиумы, очевидно, выделяют неклассифицированный материал под названием эктоплазма. Поначалу легкий и парообразный, он твердеет и принимает форму либо на теле медиума, либо как самостоятельное и живое существо.

— И вы не верите в это явление? — спросил он довольно настойчиво.

— Я никогда не говорил, что не верю, — честно ответил я, — даже до того, как опыт сегодняшнего вечера едва не убедил меня в обратном. Но те примеры, которые я видел, заставили меня почувствовать, что здесь не хватает настоящего научного наблюдения. При всем своем увлечении наукой большинство исследователей слишком уж сильно верят.