Райво Штулберг - Химеры просыпаются ночью

— Ну, я тогда пойду, наверное, ты отдыхай.

— Да, я пойду… я и правда устала сегодня.

Встреча прошла совсем не так, как ожидалось. Но что делать: и голова может заболеть у всякого.

А все же нехорошее подозрение украдкой скреблось в душу: а вдруг обманывает?

Домой возвращался далеко засветло, кажется, так было впервые. Но, в конце концов, впереди была бесконечность, сегодняшний вечер в таких масштабах не решал ничего. Завтра будет новый день, я вновь пойду по этой же дороге…

И вдруг ощутил себя таким одиноким, брошенным и забытым. Все, что переживаю и думаю, навсегда останется только во мне. Никто никогда не узнает, что я когда-то шел вот так, внутри душного вечера, смотрел на уходящее пыльное солнце, думал о Люде, а вот сегодня у нас встреча не удалась. Но никто не снимет об этом фильм и книгу не напишет, так и останутся мои чувства и переживания — во мне.

И снова в наэлектризованном воздухе, как тогда, лунной ночью, почувствовалось что-то громадное, близкое и неумолимое. Оно скоро случится — и тогда все изменится.

Когда на следующий вечер шел к ней, был готов ко всему. Отчего-то казалось, что ее не окажется дома. Но, когда после непродолжительной паузы, за дверью послышались знакомые шаги, с облегчением выдохнул.

И снова она была будто бы прежней. И, в то же время, оставался след вчерашней скомканности.

— Как голова? — первым делом поинтересовался я.

— Не болит, вчера, как ты ушел, таблетку выпила и сразу спать легла.

— Ну вот и хорошо.

Я смотрел на нее: короткое платье, грудь поднимается в неглубоком вырезе, кожа вся в пупырышках, загорелая. Перехватила мой взгляд и едва заметно улыбнулась.

— Мы завтра с девчонками договорились сессию отметить. Пойдешь?

— Поздновато что-то — сессию…

— А вот мы решили завтра. Как раз и я приехала. Мы с мамой телек смотрели вчера, а тут Наташка звонит как раз, уже час ночи, а ей не спится. Давай — говорит — замутим, тебя там только не хватает. Ну, замутим, так замутим.

— А без тебя, значит, не начинали?

— Как можно! Без меня ничего никогда не начинают!

— И где отмечать будете?

— В кафешке, скинемся на всех — и пир закатим.

Я сразу понял, что не пойду: «скинемся» — это значит, что и мечтать нечего. Мама не даст ни копейки, снова начнет нудеть про нищету, про «губы-зубы в кровь испекаю, а ты тут на своих шалав…». Да и в самом деле, не дело это: просить у мамы денег на свидание. До того мы каким-то образом обходились без денег, я и сам удивлялся: Люда никогда ничего не просила, а я, впрочем, и не предлагал.

— А еще кто пойдет?

— Не знаю, кого они пригласят. А я тебя приглашаю, — и заманчиво так улыбнулась.

— А если я не пойду?

Улыбка сразу сошла с ее губ.

— Почему не пойдешь?

— Не хочу, не люблю я по кабакам ходить.

— Это не кабак, во-первых, а кафе обычное. А во-вторых, это я тебя зову, неужели и со мной не пойдешь?

Как ей объяснить про деньги? Совершенно невозможно. Мы даже в кино из-за этого крайне редко ходили.

— Давай не пойдем никуда, не хочу я…

— Ты хочешь мне вечер испортить? — и голос ее прозвучал далеко не в прежнем, капризно-шутливом тоне.

Наверное, другой на моем месте твердо сказал:

— Мы никуда не пойдем.

И точка.

И она бы послушалась его, чувствуя силу и власть.

— Ну, я просто не люблю все эти места…

— Как хочешь, — Люда умолкла и отвернулась. Я стоял, чувствуя себя окончательно раздавленным. Хотелось что-нибудь сделать: обнять, поцеловать, попросить прощения, упасть на колени, в конце концов… Хоть что-нибудь — только бы не было этого молчания. Видимо, она этого и ждала, тогда бы инцидент был исчерпан. Я же не мог пересилить себя и подойти, просто подойти ближе.

Пауза катастрофически затягивалась.

Я смотрел на ее затылок, растущие из кожи желтые волосы. Плечи и шея едва заметно шевелились в такт дыханию. Она — дышит. Она такая же живая, как и я; точно так же сейчас что-то видит из своих глаз, что-то ощущает, думает… Но почему же категорически не может понять так, как понимаю этот мир я? А внутри головы сейчас, всего в сантиметре от волос, под черепной костью, находится мозг, который и приказывает ей мучить меня, ставить в неудобные положения. И глаза в дырках лежат, привязанные к мозгу жгутиками. А еще в голове есть дырки — уши.

Люда повернулась ко мне, и я вдруг не узнал ее. Увидел существо с натянутой на головной отросток кожей, на нем — пара отверстий, внутри которых вращаются темные шары. С трудом вспомнил, что это называется — глаза. И сразу все вернулось: передо мной вновь стояла Люда. Но пережитое только что впечатление было настолько сильным, что, кажется, я имел странный вид.

— Ты что?

Она смотрела на меня почти со страхом.

— Что? — я сделал вид, что не понимаю, о чем речь.

— У тебя вид только что был такой…

— Какой же?

— Ладно, проехали.

— Проехали, — сразу согласился я.

— Хорошо, не хочешь если, то не ходи. А ты не против, если я пойду?

— Да нет, не против.

— «Да нет, не против» или «нет, не против?»

Это начинало немного действовать на нервы. Но и запретить я ей не мог.

— Нет, я не против.

— Вот и хорошо.

— Видишь ли… — я осторожно подбирал слова, — мне на самом деле все равно, где ты будешь, потому что я знаю, что…

— Постой, как это тебе все равно, где я буду?

— Да нет, же, ты не…

— Нет-нет, ты сам только что сказал: мне все равно, где ты будешь.

— Да нет же, совсем не про то.

Я уже пожалел, что начал этот разговор. Захотелось плюнуть и уйти.

— Я в том смысле, что доверяю тебе.

Как же это пафосно прозвучало!

— Хорошо, я поняла.

Почему у нас в последнее время постоянно возникают какие-то трудности? Неужели нельзя, чтобы было как прежде? А теперь — то одно, то другое…

Остаток вечера прополз скомкано, и я был весьма рад, когда нужно было прощаться. В который раз — больше по привычке — подумал о том, что мог бы вот сейчас поцеловать на прощание. Если б умел. И снова решил сделать это в следующий раз. Теперь уже послезавтра. Но этим вечером — знал точно — меня начнет душить ревность. Что же будет завтра — про то лучше было заранее и не думать.

А что если… что если… взять деньги у мамы и пойти?

Мысль была весьма заманчивой, но я в ужасе отшатнулся от нее: как можно обобрать мать, которая и так каждую копейку на меня тратит, а достается ей это очень трудно: все дни на работе, приходит поздно, уходит рано. И вдруг я — пусть и ради Люды — возьму у нее с таким трудом заработанные копейки. Она, может, себе что-нибудь летом хотела купить, а тут я… Нет, это совершенно невозможно!