Нил Шустерман - Обделённые душой

Расплетение шествует победным маршем. Первым в этот парад влился Китай, затем Бельгия и Нидерланды, а потом и весь Европейский союз. Русские объявили, что они сами додумались до этого открытия — как будто тут есть чем гордиться. Страны третьего мира, где законы меняются так же часто, как и правительства, чёрный рынок донорских органов вырос в основную отрасль экономики.

И что вышло из его попытки изменить ситуацию? Что сталось с «делом всей его жизни, которое положит конец расплетению»? После того, как он лично явился в BioDynix и постарался получить хоть какой-нибудь ответ, на его голову обрушился судебный иск и запрет подходить на сотню ярдов к любому служащему BioDynix.

Каждый день один только вид лестницы в подвал напоминает ему, что Остина, к которому Дженсон и Соня привязались как к сыну, больше нет. И как будто этой трагедии было мало, их с женой подвергли виртуальному расплетению. Перед тем как Дженсона «ушли» из «Граждан за прогресс», они работали над программой, стирающей цифровые «следы». Предполагалось, что она будет обеспечивать неприкосновенность личной информации путём удаления из Сети всяческих нежелательных и неавторизованных упоминаний и фотографий.

Как и всё прочее, «Граждане за прогресс» и эту разработку поставили на службу собственным интересам.

Все упоминания о Рейншильдах были стёрты из виртуальной памяти мира. Дженсона и Сони не просто нет — их, согласно всем общественным реестрам, вообще никогда не существовало. Те, кто был с ними лично знаком, в конце концов забудут о них, а если и не забудут, то воспоминания умрут вместе с этими людьми. И все следы Дженсона и Сони на этой земле исчезнут, словно смытые волной с прибрежного песка.

Дженсон Рейншильд одиноко сидит в кресле, обратив всё своё отчаяние, гнев и разочарование внутрь себя. Они терзают его, пока сердце в его груди не стискивает безжалостный смертельный спазм. И оно останавливается.

Он рад этому. Он благодарен за то, что мироздание, наконец, проявило к нему толику милосердия.

Дорожный знак у шоссе гласит: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АКРОН, МИРОВУЮ СТОЛИЦУ РЕЗИНЫ.[33] Тёмное, затянутое тучами небо, однако, встречает путников весьма неприветливо. Коннор сжимает руль так, что костяшки белеют. Он заставляет себя ослабить хватку. «Спокойно. Спокойно. Это всего лишь дорожный знак».

— Место преступления, — комментирует из-за спины Кэм и тут же смягчает бестактность своего замечания, добавив: — Конечно, многое зависит от того, что считать преступлением.

Грейс, по-прежнему сидящая рядом с ним на заднем сиденье, развлекается расшифровкой и анализом именных автомобильных номеров:

— «Ссоб» — это «босс» наоборот. «♥&SEOUL» — какой-то кореец, которому досталось сердце расплёта.[34]

Грейс, кажется, совершенно не реагирует на напряжённую атмосферу, воцарившуюся в салоне. Но как только они приближаются к стоящему на обочине полицейскому автомобилю, выясняется, что её невозмутимость обманчива.

— Тормози! Тормози! Тормози! — вскрикивает она.

— Всё в порядке, Грейс, — успокаивает её Коннор. — Я не превышаю скорость.

Вот было бы глупо попасться на таком пустяке сейчас, когда они почти у цели!

Леса понемногу сменяются пригородами; Коннор пытается найти то место на дороге, где переплелись его, Рисы и Лева судьбы. Хотя, вообще-то, он даже не помнит, по тому ли шоссе едет. Такое впечатление, что те события происходили не только в другой жизни, но вообще в другом мире. И сейчас он возвращается в этот мир. Коннор чувствует себя совсем как Фродо у ворот Мордора. Кто бы мог подумать: заурядный Огайо — и такая мрачная ассоциация...

— Ты хоть знаешь, что ищешь? — интересуется Кэм с заднего сиденья. — Акрон — город большой.

— Не такой уж большой, — роняет Коннор.

Он понимает, что участие Кэма в их путешествии — необходимое зло, но всё же Коннору неуютно от того, что соперник сидит у него за спиной, вне поля его зрения. Короткие подозрительные взгляды в зеркало заднего вида не в счёт. То, что Кэм отдал ему всю свою информацию, не купило ему симпатий Коннора. Какой-то он мутный, себе на уме... С ним держи ухо востро, не то вляпаешься по самую макушку.

— Я полагаю, ты неплохо знаешь Акрон?

— Совсем не знаю, — отвечает Коннор. — Я был здесь только один раз.

Кэм разражается смехом:

— И при этом тебя называют Беглецом из Акрона!

— Да уж, забавно...

Вообще-то, Коннор до своего побега жил в Колумбусе, в нескольких часах езды отсюда, но именно здесь, в Акроне, он транкировал Нельсона из его же собственного пистолета. Здесь он стал знаменитостью. А сам Коннор в то время даже не знал, где находится. И только позже, когда к нему прилипла эта кличка, понял, что дело было в Акроне.

— Сентер-Норт! — вырывается вдруг у него.

— Что «Сентер-Норт»? — спрашивает Грейс.

— Название школы. Сентер-Норт-хай. Я знал, что вспомню в конце концов!

— Мы едем в школу?

— Угу. Будем плясать от неё, искать антикварную лавку неподалёку. Её-то я узнаю сразу же, как только увижу.

— Уверен? — сомневается Кэм. — Память — это, знаешь, такая смешная штука...

— Только у тебя, — отрезает Коннор. Он вводит название школы в GPS, и мягкий, безличный голос уверенно направляет их к цели. Через четверть часа они оказываются в северной части города. Поворачивают за угол и... Знакомые места. Буквально до ужаса знакомые.

Школа выглядит точно так же, как раньше. Трёхэтажное здание из стандартного красного кирпича производит на Коннора то же устрашающее впечатление, что и Техасское школьное книгохранилище — когда-то вся семья Ласситеров ездила в Даллас и совершила экскурсию по зданию, из которого Освальд выстрелил в Джона Кеннеди. Коннор делает глубокий дрожащий вдох.

Позднее утро вторника, в школе идут занятия. Примерно в такое же время несколько месяцев назад здесь прозвучала пожарная тревога и поднялась дикая суматоха. Коннор медленно катит мимо. На другой стороне улицы стоят жилые дома, а впереди, за перекрёстком идёт главная торговая улица.

— Чтобы нам легче было искать — может, у этой лавки есть какие-то особые приметы? — спрашивает Кэм. — Какие-нибудь специфические характеристики?

— Ага, есть, — говорит Коннор. — Куча всякого старья. Достаточно специфики?

Грейс хихикает.

Интересно, думает Коннор, как отреагирует Соня, когда увидит его? И вдруг юношу пронзает страшная мысль: а если её нет в живых? Или что если её арестовали за оказание помощи беглым расплётам? Коннор не озвучивает свои тревоги в детской надежде, что если он не выскажет их вслух, то они, может, не сбудутся.