Алексей Грушевский - Игра в Тарот

Следующее утро Еуша ознаменовал своим очередным, можно сказать рядовым, маленьким чудом. Он дал чёткие указания, где найти осла для своего передвижения. В указанном месте действительно стоял осёл, и достаточно было сказать находящемуся рядом с ним бородатому громиле пароль — он надобен Господу — как к радости и благоговению посланцев, совершенно незнакомый им бородач без колебаний отдал своё имущество, расставшись с ушастым животным.

Въезд в город был воистину триумфальным! Вдоль улицы через каждые два метра стояли рослые мужчины в одинаковых серых хламидах с закрытыми платками лицами. Они синхронно размашисто взмахивали пальмовыми ветвями и хорошо поставленными командными голосами отрывисто гаркали — Осанна! За ними ходили такие же рослые мужчины, только уже в белых хламидах (один ходящий где-то на десять стоящих и размахивающих ветвями) и сообщали всем прохожим, что, это едет — сын Давидова, воскреситель Лазаря из мёртвых.

Надо признать, что эти усилия привели к определённому результату — к Храму вместе с Еушей подошла довольно значительная толпа. Войдя в его приделы Еуша после короткой речи осуждающей торговцев и менял, призвал очистить Храм и самолично перевернул первый стол. Рослые мужики в серых и белых хламидах, с закрытыми платками лицами, которые все после приветствия организованно последовали за ним, видно воодушевлённые его примером, быстро и умело разгромили торговые ряды, мигом выгнав всех торговцев вон, вместе с их скарбом.

Так что скоро Еуша залез на какое-то возвышение посреди всеобщего разгрома, кажется перевёрнутый ящик, и начал свою проповедь. Вокруг него сплотилось двенадцать соратников, немного поодаль как-то необычно ровными рядами выстроились его новые последователи в серых и белых хламидах, ну а за ними как-то опасливо жались и остальные слушатели.

Он говорил долго. Осуждал сребролюбие саддукеев, догматизм фарисеев, говорил, что Храм и вера должны стоять на Истине, и что если в основе нет истины — здание рухнет. Он предрекал всеобщую скорую гибель и скрежет зубовный, и тут же обещал рай и спасение. Он говорил, говорил, говорил…

Время от времени серые и белые хламиды громко гаркали — Ура!

В какой-то момент их ряды раздвинулись, и к нему бодро и деловито направилась большая группа слепых и калек, которых он с радостью, под всеобщие крики ура, всех до одного благополучно исцелил.

Ожидаемые саддукеи с фарисеями так и не появились. Время от времени он замечал, как из за колон высовывались какие-то явно подосланные синедрионом соглядатаи, которые, немного понаблюдав, быстро утекали куда-то по направлению к дворцу первосвященника.

Постепенно стало смеркаться. Зеваки и любопытные, толпившиеся за спинами серых и белых хламид, стали постепенно расходиться. Скоро в залившей пустое пространство тьме остался только он, двенадцать апостолов, и серые и белые хламиды. Его соратники запалили факелы, и он теперь стоял в кольце их мерцающих огней. В их дрожащем свете он заметил, как со стороны башни Антония незаметно из тьмы появился Руфос. Он деловито обошёл пустую площадь, как-то нерешительно покрутился вокруг их группы, близко, однако, не приближаясь, потом отошёл и что-то сказал одному в белой хламиде, тот взмахнул рукой, и серые и белые организованно и быстро удалились.

Перед уходом, как показалось Еуше, растерянный и озадаченный Руфос ободряюще махнул ему из далека, и тут же быстро скрылся за ближайшей колонной, без следа растворившись во тьме.

Еуша и двенадцать соратников (по числу колен Давидовых) остались совершенно одни. Огромная холодная пустота безлюдного храма казалось давила их своей бесконечностью. Такие маленькие и одинокие посреди этой безмолвной громады они невольно задрожали, как будто их пронзил какой-то посюсторонний совершенно непереносимый холод, так не похожий на мягкую, ночную прохладу, обычно заливающую приятной свежестью раскалённое в течение дня каменное пространство. Ещё немного подождав, они, вдруг все остро почувствовали, как на них навалилась, словно, выдавливая прочь, какая-то нечеловеческая усталость этого суматошного дня, и, кроме того, они всё вдруг вспомнили, что ничего не ели с самого утра. Началось роптание. Пара, самых нестойких, без спросу отправилась восвояси. Потом ушёл ещё один, Иуда, с обещанием принести хлеба и вина. И вдруг, словно разом сломавшись, вся оставшаяся компания, как по команде, быстро направилась вон из храма, обратно в Вифанию, туда, где горел очаг, ждала постель, а жёны вчера помазанного на царство Царя Иудейского наверняка, истомившись в ожидании, уже приготовили обильный ужин.

Когда они уже подходили к Вифании, им повстречался идущий навстречу Иуда, нёсший кувшин вина и несколько лепёшек. Он был очень удивлён, увидев бредущих из города павших духом соратников, и поведал, что жёны помазанного на царство уже спят, готовясь с самого раннего утра наделать съестных припасов, чтобы доставить их в захваченный ими Храм.

— Готов ли ужин? — раздался нестройный хор усталых голосов.

— Ужина нет, есть только это — ответствовал усердный казначей, протягивая оголодавшим свою скромную поклажу.

Соратники решили обсудить ситуацию в ближайшей масленичной роще. Да, они утром захватили Храм, но так же им было ясно, что одни они не могут его удержать. Если бы не переодетые в штатское легионеры, их бы давно выкину ли бы оттуда. Но легионеры ушли, а значит, там нельзя было больше оставаться, храмовая стража мигом скрутила бы смутьянов. Но дело то надо сделать, поэтому Еуша горячился, и звал соратников немедленно вернуться, возможно, в ещё пустой Храм, чтобы там сразу же забрикадироваться, ожидая что, возможно, всё ж таки найдутся паломники готовые к ним присоединиться.

— Легионеры не могут там оставаться вечно и делать всё за нас. Если у нас не найдётся сторонников, то они не помогут. Это наше дело — кипятился он, убеждая бросить лёгкий ужин под маслинами и немедленно возвращаться в город.

— Да там уже стража — отвечали ему, захмелевшие апостолы, уже устраиваясь прямо под деревьями на ночлег. — Утром пойдём. Придут легионеры, и мы ещё раз всех выгоним.

Ещё не рассвело, когда Еуша пинками поднял своих апостолов. Под градом ударов, голодные, не проспавшиеся, ворча, жалуясь и проклиная судьбу, они потянулись в путь. Похоже помазанный на царство не спал всю ночь — взгляд был воспалён, его била дрожь, он явственно находился в крайней степени раздражения и напряжения. Периодически его сотрясали вспышки ярости, когда он, размахивая посохом, начинал кричать проклятия, призывая все кары небесные на всё вокруг. Во время одного такого приступа он сначала проклял, но потом когда ему этого показалось мало, он в неистовстве набросился на попавшееся под горячую руку несчастное придорожное дерево и сломал его.