Луи-Себастьен Мерсье - Год две тысячи четыреста сороковой

256

Трон деспотизма опирается на алтарь, который поддерживает его лишь для того, чтобы вернее поработить.

В течение пятнадцати веков в Европе не строилось никаких иных памятников, кроме безвкусных церквей с высокими островерхими колокольнями. Картины, которые мы в них видим, в большинстве своем представляют собой самую мерзкую и вызывающую лишь отвращение мазню. Сколько монастырей существует за счет богатых пожертвований! Сколько процветающих семинарий! Сколько капитулов!{418} Сколько убежищ для безделья и богословской болтовни! А ведь именно в те времена, когда народ находился в самой большой нищете, и ухитрялись возводить самые дорогостоящие соборы и церкви! Сколько народов могло бы процветать, когда бы все эти огромные суммы, вместо того чтобы способствовать обогащению священников и монахов, были употреблены на постройку акведуков и каналов!

Всякая душа, в коей религиозный фанатизм не задушил еще чувства человечности, горит негодованием и раздирается от жалости при мысли о тех жестокостях, о тех изощренных пытках, которые творили люди, охваченные религиозным неистовством. История каннибалов и антропофагов менее страшна, чем наша. Испанский инквизитор Торквемада{419} похвалялся тем, что огнем и мечом истребил более пятидесяти тысяч еретиков. И повсюду находим мы кровавые следы жестокости и нетерпимости. Неужто это и есть божественный закон, в котором видят оплот государства и нравственности?

Жан-Жак Руссо приписывает силу, богатство и свободу Англии тому, что в ней уничтожены были волки, некогда ее опустошавшие.{420} О счастливая нация! Она изгнала в тысячу раз более опасных волков, которые еще и поныне разоряют другие страны.

Когда же исчезнет сие чудовищное неравенство состояний, чрезмерное богатство одних, умножающее крайнюю нищету других, — этот источник стольких преступлений! Когда не будем мы видеть, как один несчастный труженик напрасно тщится вырваться из нищеты, в которую ввергают его законы собственной страны, а другой протягивает дрожащую руку к ближнему своему, избегая его взгляда и страшась отказа! Когда не будем мы видеть этих чудовищ, что равнодушно отказывают ему в куске хлеба! Когда перестанут они морить голодом город, где съестные припасы продаются, словно в осажденной крепости! Но финансы истощены, торговля приходит в упадок, народ изнурен — все страдают, а это значит, что ужасающе падают нравы. Увы! Увы! Увы!

Каким тяжким бедствием оказывается типографское искусство, когда с его помощью всему народу сообщается о том, что такой-то тогда-то прибыл ко двору, дабы играть там постыдную роль раба; что другой торжественно опозорил свое имя, а третий дождался наконец награды за все свои подлости! Какое-то собрание пошлостей! И что за подлый, подобострастный тон!

Так прозвали те кареты, в которых ездят ко двору. Обычно ими пользуются лакеи всякого рода, коими Версаль кишмя кишит. В этом смысле кареты эти действительно вмещают в себя самые отбросы Франции.

У нас всячески превозносят те великолепные зрелища, что предлагались римскому народу. Отсюда хотят сделать вывод о его величии. Но народ сей стал несчастен с того самого времени, как стал видеть эти роскошные празднества, где бесстыдно расточались плоды побед его. Кто построил цирки, театры, термы?{421} Кто вырыл искусственные озера, где, словно в открытом море, плавал целый флот?{422} Они, эти коронованные чудовища, эти тираны, что в гордыне своей разоряли одну половину народа, чтобы потешить взоры другой. Эти гигантские пирамиды, коими хвалится Египет, суть памятники деспотизма. Республиканцы сооружают акведуки, проводят каналы, прокладывают дороги, украшают площади, строят рынки. Но в каждом дворце, возводимом монархом, таится зерно грядущего бедствия.

Какое королевство являет собой Франция! — Расположенное в самом сердце Европы, оно господствует и над океаном, а благодаря протяженности и изгибам берегов своих — и над водами, омывающими Фландрию, Испанию, Германию; оно прилегает к Средиземному морю и т. д. Казалось бы, какой народ имеет большее право на счастье?

См.: Béclard L. Sébastien Mercier, sa vie, son œuvre, son temps. Avant la Révolution. 1740—1789. Paris, 1903, p. 14—18.

О драматургии Мерсье см.: Белицкий Г. Себастьян Мерсье. — В кн.: Ранний буржуазный реализм. Л., 1936, с. 333—384; Левбарг Л. Луи Себастьян Мерсье. Л.—М., 1960; Zollinger О. Louis-Sébastien Mercier als Dramatiker und Dramaturg. Strassbourg, 1899.

См.: Minder R. Paris in der neueren französischen Literatur (1770—1890). Wiesbaden, 1965, S. 24.

См.: Eggli Edm. Schiller et le romantisme français, t. 1. Paris, 1927, p. 26—27, 79—81.

См.: Berkowe L. Louis-Sébastien Mercier et l’éducation. — Modern Language Notes, 1964, vol. 79, № 5, p. 496—497.

Ibid., p. 497.

См.: Mémoires de Fleury, de la Comédie-Française (1757—1820), t. 3. Paris, 1836, p. 251—259.

Пушкин В. Л. Соч. СПб., 1893, с. 147.

«Старик Мерсье» с его «большой поношенной шляпой сомнительно-черного цвета», в «куцеватом сером сюртуке» и «допотопном длинном камзоле», фигурирует в воспоминаниях Ш. Нодье (Nоdier Ch. Souvenirs, épisodes et portraits, t. 2. Bruxelles, 1831, p. 203—204); «старик Мерсье», «бедный и забытый», упомянут в мемуарах А. де Пюимегра (Puymaigre A. de. Souvenirs sur l’émigration, l’Empire et la Restauration. Paris, 1884, p. 118). См. также дневниковую запись от 14 сентября 1811 г. Н. И. Тургенева: «M‹ercier› живет, как философ… очень просто… M‹ercier› стар и слаб» (Архив братьев Тургеневых, вып. 3. СПб., 1913, с. 87—88).

См.: Monselet Ch. Les oublies et dédaignés, t. 1. Alençon, 1857, p. 98.

Показательно, что эту подробность отметил Герцен в «Былом и думах»: «Жирондист Мерсье, — писал он, — одной ногой уже в гробу, говорил во время падения первой империи: „Я живу еще только для того, чтобы увидеть, чем это кончится“» (Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. 11. М., 1957, с. 505).