Александр Бородыня - Сияющий вакуум (сборник)

Женская рука положила поверх кальки с планом большой розовый тюбик.

— Это крем-бронежилет. Вы намазываете свое тело и становитесь совершенно неуязвимы. Единственное неудобство — его уже никогда нельзя будет с себя снять, и, таким образом, вы никогда не сможете иметь потомство.

Бросив горящую сигарету вниз, Филипп Костелюк смотрел, как, рассыпаясь, уголек падает, как превращается в точку и исчезает.

— Мы предусмотрели, что вам это не понравится, — сказала Аджера. — Поэтому мы позаботились о продолжении вашего рода, Филипп Аристархович. Вашего сына мы взяли из разбитой банки лаборатории в конце пятого тысячелетия. Это произошло уже давно. Он вырос. Ему теперь уже сорок семь лет. Биологически он уже старше вас. Другого вашего потомка, Илью Самуилова, зверски зарубленного женщиной из зерна, в середине двадцать второго столетия мы подняли из могилы и оживили. Они оба останутся здесь, а вы, Филипп Аристархович, должны вернуться…

Высоко в белом просторном небе парили несколько человеческих фигур. Подняв голову, Филипп Костелюк наблюдал за ними, потом спросил:

— Когда я должен отправиться в прошлое?

— ЛИБ нестабилен, и наши ученые рекомендовали бы вам отправиться в ближайшие несколько часов.

Обнимая за талию Земфиру, Филипп висел в километре над верхними уровнями здания. Земфира дрожала. Филиппа тоже прохватывало ветром. Заранее надетый костюм начала третьего тысячелетия мало подходил для подобных воздушных прогулок. Аджера сказала:

— Если остались вопросы, задавайте их теперь. Мы больше никогда не увидимся.

— Как зовут моего сына? — спросил Филипп. Последнее, что он видел, была лукавая улыбка Аджеры.

— Дионисий, — донеслось до его слуха.

Никакого шумящего рефрижератора, никакого процессора «ПТ», смонтированного с бешено вращающимся движком. Вообще никакой машины. Аджера отправила их в прошлое, казалось, просто легким жестом руки. Движением белой палочки. Хотя конечно же за этим движением стояли высочайшие технологии двенадцатого тысячелетия.

В лицо будто пахнуло белым ледяным туманом, и Филипп Костелюк увидел себя стоящим прямо посреди грязной нью-йоркской улицы. Вокруг бешено проносились машины. Воняло бензином. Над головой было открытое небо. Солнце прыгало, как белая искра. Небо клубилось, как океан в шторм. Ухватив Филиппа за рукав, какой-то негритянский мальчишка пытался продать наркотические таблетки.

— У вас будет такой вязкий обморок, мистер, — настаивал он, — что ноги не выдерете из галлюцинации до конца жизни. Нет, мистер, правда. Проглотите розовую таблеточку и уже никогда не сможете отличить реальности от собственных сексуальных фантазий.

— Где тут ближайший храм артезианцев? — сунув в черную ладошку полдоллара, спросил Филипп. —

Я хочу помолиться. Проводи, получишь еще столько же.

— Мистер хочет к Богу! — восхитился негритенок. — Тоже товар. Пойдемте, я провожу вас.

В отличие от Москвы, ушедшей под землю, и Парижа, накрытого куполом, Нью-Йорк 2147 года выбрал комбинированный жесткий стиль. Город наполовину ушел под землю, превратившись в распахнутый с запада гигантский бункер, а наполовину оставался открыт посевам и солнцу.

Но ни одно зерно не долетало даже до крыши самого высокого небоскреба. Лучевые зенитки уничтожали посевы в воздухе. И круглые сутки в свете цветных рекламных прожекторов и лучевых вспышек над Нью-Йорком клубился чудовищный ревущий вихрь разлетающихся в пыль семян.

Наверное, несколько часов Филипп простоял на коленях в центральном храме Нью-Йорка. Храм был новенький, ультрасовременный, но Филиппа теперь не мог раздражить ни голографический жрец, ни ласково обмывающий и обтирающий ноги синтетический ковер, он молился, и ничто не могло помешать его молитве.

Прямо из храма они с Земфирой направились в гостиницу «Пиранья». Это было дешевое заведение на краю шоссе, при самом въезде в бункер.

Плешивый администратор в желтом пиджаке с кожаными заплатками на локтях долго слюнявил старенькие двадцатидолларовые купюры. Потом кивнул и снял со щитка ключ от номера.

Лифт не работал. Номер располагался на седьмом этаже. Они поднялись по лестнице. Расплачиваясь фальшивыми долларами, изготовленными в восьмом тысячелетии, Филипп Костелюк испытал легкое угрызение совести. И это было совсем новое чувство.

Запершись в номере, он лег на постель. Земфира в ванной пустила воду, и шум воды смешивался с постоянным шорохом разрывающихся в воздухе семян.

Филипп лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, но ему было очень трудно сосредоточиться и избавиться от вдруг нахлынувшего острого чувства чужого стыда.

После того как ЛИБ перешел на новый режим работы, казалось, не Филипп Костелюк пользуется прибором, а прибор пользуется Филиппом.

ЛИБ впервые требовал от своего обладателя выполнения желаний окружающих людей. Филипп Костелюк против воли переживал вместе с ними, против воли испытывал их страсти и также против воли жаждал воплотить их тайные вожделения.

К счастью, самым большим из тайных желаний жителей Нью-Йорка было желание убить, растерзать, покалечить проклятого душителя — президента Всемирного Банка Измаила Кински, что полностью соответствовало поставленной перед Филиппом задаче.

Картина совпала с ожидаемой. Глазами того же плешивого администратора Филипп увидел закрепленный прямо на фасаде гостиницы «Пиранья» слева от входа знакомый щит:

«ВНИМАНИЕ! РОЗЫСК! КАЖДЫЙ ИЗ НИХ ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК! УВИДЕЛ — СООБЩИ!»

Присмотрелся. На щите были три большие фотографии. Кроме уже знакомого собственного снимка и полной физиономии Эрвина Каина, украшенной неизменной бородавкой, там было еще и женское лицо. Цветная фотография Земфиры.

Зазвонил телефон, стоящий на туалетном столике. Филипп Костелюк даже не шевельнулся. Земфира вышла из ванной, вопросительно глянув на мужа, одной рукой она вытирала голову, а другой сняла телефонную трубку.

— Ты понял? — через минуту положив трубку на рычажки, спросила она. — Это звонил секретарь Измаила Кински. Нас приглашают в центральный банковский офис. Завтра в десять ноль-ноль они пришлют машину.

За стеной две супружеские пары пили виски, занимались сексом и планировали групповое самоубийство. Администратор внизу, в холле гостиницы, все еще пересчитывал мятые двадцатидолларовые бумажки.

В полукилометре от гостиницы молодой майор, только час назад заступивший на смену и расстреливающий из табельного облитератора летящие семена, поглядывал на город с высоты своей вышки, он прикидывал, можно ли направить луч не в небо, а на город.