Райво Штулберг - Химеры просыпаются ночью
Не отдернула. Правда, сделал я это только через день, а в назначенный вечер так и не решился.
И пошли дни, наполненные легкостью, снегом и новыми ощущениями. Каждый день приносил что-то новое в мое существование; какой же пресной и скучной казалась вся предыдущая жизнь. Как же можно было жить до нашей встречи? Человек, живущий без любви, подобен роботу. Он не дышит полной грудью и не видит окружающий мир во всем богатстве красок и впечатлений. Кровь, текущая в жилах, в это время бесцветна и холодна, а мозг пребывает в полусонном состоянии, даже каком-то замороженном, когда ничто не способно придать толчок и вывести на совершенно новую идею или мысль. Уж я-то знал, о чем рассуждал тогда: ведь помнил, прекрасно помнил и не желал помнить, но и забывать себе не давал о том, каким я был до этого. И всякое утро, смотрясь в зеркало, напоминал себе о той, прошлой жизни, благодарил судьбу за то, что она дала мне Людку — такую необыкновенную, такую… такую… такую девушку.
Да, у меня была своя девушка. Должно быть, именно поэтому я начал чувствовать себя увереннее, когда шел по улице, сидел на занятиях… Как-то — помню, что это было у гастронома, — поймал себя на том, что шагаю с высоко поднятым подбородком. Прежде стремился втянуть голову в плечи и поглубже, чтоб не заметили, не обратили внимания… Неужели так может изменить человека одна, только одна встреча с одним и только одним человеком? Любовь обычно связывают с весной, она же случается в любое время года. У меня все началось осенью, а закрутилось в снежном вихре — зимой.
Белые, белые дни, погруженные в снег. Небо над ним — такое же белое, молочное. И все кругом — такое белое, светлое, ватное, будто не в реальном мире. И все происходящее со мной — нереальное, зыбкое.
Иногда под золотистыми фонарями крупными хлопьями вниз плавно кружился снег. Звуки отдаленного города вязли в сугробах, а снег все опускался и опускался. И дерево у ее дома превратилось в пушистую сказочную поросль.
Что бы ни происходило в течение дня, каким бы трудным он ни казался — я знал, что наступит вечер, что мы будем идти под черно-золотым небом и смотреть на пушистые сугробы. Вряд ли что-то еще придало бы сил больше, чем уверенность в том, что сегодняшний вечер — случится.
Но иногда казалось, что все идет слишком уж замечательно и безмятежно. За это потом придется расплачиваться — думал я. Так не бывает, и хорошее в моей жизни не останется безнаказанным. Как, когда и что именно случится — не дано знать, но в том, что когда-нибудь случится, — я нисколько не сомневался.
А потом приходила снова спокойная уверенность в сегодняшнем вечере и вообще — в будущем. Впереди — только все самое светлое и хорошее. Ничего плохого попросту не может случиться, когда у нас есть этот вечер.
Так прошла зима. Начал чаще дуть пронизывающий ветер, приносящий с собой нечто мелкое, мокрое и мерзкое — вместо былого белого и пушистого. Потом снег начал стремительно гнить, обнажая черные куски дырявого асфальта. Стоило пройти по улице хотя бы немного — и промокшие ноги были обеспечены. Противно скрипело между пальцев, окутанных шерстяными носками. И к Люде я выходил уже не в волшебную черно-бело-золотистую ночь, но в рыхлые, как и разлагавшийся вокруг снег, сумерки; и отовсюду несло сырой весной.
Зимняя сказка прошла — я чувствовал это, но ничего невозможно было с этим поделать. Иногда говорил себе, что наступит еще одна зима, и тогда, все можно повторить… но прекрасно понимал, что второй раз в те же ощущения окунуться не получится, как бы ни пытался. Декорации те же, да пьеса другая. Роли те же, да актеры изменились. Но как же хотелось вернуть первые волшебные дни поздней осени и сказочные зимние вечера! Тогда все было в первый раз, все было незабываемо, неповторимо, трогательно, чисто, как тот снег, и бесконечно, как черное небо над желтыми фонарями.
Куда все ушло? Почему все уходит?
А в иные дни казалось, что на самом деле все расчудесно, что мы просто перешли на новый виток. И будет, будет, все еще будет. Так же прекрасно и совершенно, только… только немного иначе.
Но, то ли неуютная весна подействовала, то ли ощущения поистерлись, только однажды я понял… что не хочу идти к ней!
И это было — как удар по голове. Оглушительно и сразу. Я даже не успел обмануть себя — так быстро все стало ясно.
Нет, я по-прежнему любил Людку и рвался к ней всем, что у меня было внутри. Но не хотелось снова и снова выходить из дома, проделывать тот же путь до ее дома, ходить с ней по одним и тем же местам, говорить… Со страхом подумал, что могу разлюбить. И стало жалко — ее себя, наши зимние дни, проведенные вместе. Почему так глупо устроено все? Почему люди не могут все время любить то, что и в самом деле любят? До слез жалко. Что сделано не так?
И тут стало понятно, что все не так. Я ни разу не поцеловал ее. Прошло столько месяцев, а я — так и не поцеловал. За руки — это хорошо, обнимать — это замечательно. Потом же неизбежно требуется больше и глубже. И наверняка поцелуй исправил бы все. По крайней мере, еще на пару месяцев. Но как же это сделать?! Как люди вообще — целуются? Почему у всех получается сразу и само собой, а у меня…
Да, я стыдливо тренировался на подушке. Но, когда представлял то же самое с Людкиными губами — все выходило совсем не так. Там же нужно еще и языком что-то делать, и губами… Так что уж говорить о том, чтоб осуществить натренированное в реальности! Были, были моменты, когда мы смотрели без отрыва друг другу в глаза. И оставалось преодолеть эти несколько сантиметров…
Но невидимый барьер — непреодолимый физически, будто проход сквозь бетонную стену, — плотно вставал между нами. Я не боялся поцелуя, я боялся своего неумения. Она поймет это, и насколько же я буду жалок тогда!
Однажды я не пошел к ней. Просто примерно за час до выхода решил, что сегодня не пойду. Было физически невыносимо снова перемещаться по той же улице, месить ногами снежную жижу, подходить к осточертелой двери… И какое же испытал облегчение, когда принял это решение. Даже дышать легче стало. Смотрел телевизор и, когда часы показали время выхода, я не встал от экрана. Прошло еще пятнадцать минут и еще полчаса, а я сидел и смотрел телевизор. Потом ушел в свою комнату и читал что-то. Когда же посмотрел на часы, они показывали почти девять. И было так свободно. Я пойду завтра, обязательно пойду. Но сегодня мне надо отдохнуть. Скажу, что живот болел или что-нибудь выдумаю еще. Ну не хочу я сегодня никуда идти, ну просто не хочу!
— Ты не пойдешь туда? — спросила мама, заглянув ко мне. — Поругались? — последнее прозвучало даже с какой-то радостной надеждой.