Сборник - Важнейшее из искусств

– Откуда ж я знаю, Кулак? – воскликнул я. – Ничего ж не помню! И что такое твоя «летающая деревня», с трудом представляю. Может, не было никакой летающей деревни? Нет, наверное, была, раз Колченог говорит. Только я не помню.

– Конечно, была! – воодушевился Колченог. – Как не быть, если так грохотала, что я даже присел и уши коленками зажал – одних ладоней не хватало!… Р-ру-р-ры-у-гу-гу-гу-у… – зареготал он изо всех сил, размахивая руками и подпрыгивая. Будто взлететь пытался.

– Да ладно, Колченог, не пугай лягушек, шерсть на носу, верим мы тебе, – прервал его потуги Кулак. – Откуда иначе Молчуну было прилететь? Он же прилетел, а не пришел?

– Прилетел, – подтвердил Колченог.

– А может, его гиппоцет лягнул? – предположил Хвост. – Вот он и полетел. Я видел однажды, как гиппоцет крокодила лягнул, – вот уж полетал зубастый!… Только потом ползать не мог.

– Если б гиппоцет, – встряла Нава, – то у него след от копыта должен был на теле остаться, а следа не было. Я ж видела.

– Точно не было, – подтвердил Колченог. – Я ж его первый раздевал, когда Обида-Мученик свалился на площади и не поднимался. Силы его оставили. А мы с мужиками Молчуна на носилки положили и, как Староста велел, к Навиному дому отнесли. Там я его и раздел, а Нава раны обработала и перевязала заново. Ей же поручили выхаживать Молчуна, вот она и обработала. А я раздел его и никаких следов от копыта не увидел. А одежду разрезал и закопал – думал, когда поправится, ему понадобится новая – пусть вырастет, пока он поправляется. Ничего не выросло, я уж ходил, наблюдал. Потом понял, что не могло вырасти, если не в лесу родилось. Ты уж прости, Молчун, что одежду твою порезал.

– Да ладно, Колченог, – отмахнулся я. – Все равно она, наверное, порвалась так, что ее уже носить невозможно.

– Это уж точно! – обрадовался оправданию Колченог. – Даже если б целая была – невозможно. Ею только детей пугать да женщин. А мужик и зашибить может, если в лесу встретит. Решит, что урод какой-нибудь новый появился в лесу. У нас с уродами разговор короткий: если хочешь быть уродом, будь, но к нам не лезь.

– Они ж не виноваты, – вступилась вдруг за уродов Нава. – Уродами рождаются, а не становятся.

– Х-хе, – возник Кулак. – Мертвяками тоже рождаются, но мы их как поливали травобоем, так и будем поливать.

– Так то мертвяки, а уродам женщины не нужны. Наверное, мы для них и не женщины вовсе, – предположила она.

А я тем временем изучал лес. И нашел следы! Сам нашел, без подсказки Колченога и других мужиков. Я чувствовал, что они давно их видят, но дают мне возможность самому сообразить. Ведь для того и пришли сюда, чтобы моя запоминалка и соображалка заработали. Кажется, начинают…

Сначала я разглядел проплешину в древесных кронах, сросшихся над болотом. Везде по сторонам кроны были густые, зеленые, не пробиваемые взглядом и почти не просвечиваемые светом, а тут почти ровная полоса поломанных и побуревших от смерти ветвей и листвы, сквозь которые просвечивало синее небо с редкими облачками. Некоторые из обломанных ветвей были весьма толстыми, ветром или прочими естественными ломателями их так не поломаешь.

– Р-ру-р-ры-у-гу-гу-гу-у… – опять зареготал Колченог. – Бу-у-ум-с-с… Р-р-р-ру-вз-з-зи-и-и…

Я вздрогнул. Очень на что-то похоже было. Я это точно слышал!… В бреду, когда впервые в сознании начало брезжить. Значит, слышал и раньше, если бредил этим.

– Бу-у-ум-с-с… Р-р-р-ру-вз-з-зи-и-и… – повторил Колченог. Похоже, ему нравилось, как у него получается. – Будто врезалось во что-то, – рассказывал он. – Потом недолго, на раз-два, тишина и – хруст ветвей, а потом бо-ольшой плюх! Жирный такой плюх. Никогда раньше такого не слышал. Никогда раньше ничего такого громадного в болото не падало. В это время Молчун и вылетел сквозь ветви, продрав их вот тут, – показал он на небольшую дырку в стене зарослей, затянутую свежей паутиной, на которой сидел ярко-зеленый паук с мою ладонь размером и заинтересованно следил за нами одним глазом, вторым присматривая за агонией маленькой птички красно-голубого окраса, которая все больше запутывалась в липкой паутине.

Я тоже понаблюдал за своей крылатой сестричкой. И даже протянул руку, чтобы ее освободить.

– Не трогай! – остановила меня Нава. – Паутина ядовитая. Ожог будет. Она все равно уже умрет.

Я отдернул руку. Интересно, я приготовил место для ее смерти.

– Так вот эдак: плю-ю-ух, потом ча-авк и хлюп, – продолжал красочно изображать Колченог. Он и раньше мне это неоднократно рассказывал, но там, в деревне, это не выходило так убедительно и зримо. – А Молчун вылетает вон оттуда, раскинув руки, как птица. Нет чтобы перед головой их держать – может, не так бы сильно голову повредил… И вот в это дерево – шандарах! Я подумал, что дерево упадет, но упал только Молчун. Что интересно, он и тогда молчал! Другой бы орал, как кабан, крокодилом цапнутый, или как девка в лапах мертвяка. А он и летел молча, и по стволу сполз молча. Молчун – он и есть Молчун. Я тогда его так про себя и назвал – Молчун. А кто он есть, если не Молчун, когда летел молча и о дерево ударился молча?

Я внимательно изучил кору дерева – хорошо было видно содранное место. Такое невозможно сделать голой головой. По крайней мере после этого уже не встают.

– А на голове у меня что-нибудь было? – обернулся я к Колченогу.

– Зачем ты спросил? – обиделся он. – Лучше бы ты не спрашивал! Я тогда сразу подумал, что ты – летающий мертвяк, потому что голова у тебя была большая, гладкая, как у мертвяка, и красного цвета, как кровь. Таких голов у мертвяков не бывает. А когда ты сполз по стволу и голова набок свесилась, потому что держалась неизвестно на чем – когда летел, тебе ее какой-то веткой и обрезало, – вот тогда, когда свесилась, полголовы твоей и свалилось на траву. И мы с Обидой-Мучеником увидели, что вторая половина головы у тебя, как у всех людей, только плохо на шее держится.

Обида-Мученик поднял ту гладкую половину твоей головы, заглянул внутрь и вдруг как завизжит! Я тоже заглянул, но не завизжал. Потому что Обида-Мученик за двоих визжал, а если б он визжал за одного, я бы тоже завизжал, потому что это было страшно: внутри головы не было ничего живого, а было что-то черное и страшное. Я видел, что внутри головы у человека бывает, когда одному мужику на голову прыгающее дерево прыгнуло и тоже полголовы снесло, – там все живое было, а тут – ничего живого. Обида-Мученик и отбросил от себя половину головы твоей. Так сильно отбросил, что где-то в болоте плюхнуло… Может, поэтому ты ничего не помнишь, что полголовы твоей выбросили в болото? Ты уж не обижайся на нас, на Обиду-Мученика теперь вообще нельзя обижаться, обидели мы его все, жалко мне его. Вон как тебя тащил, ни разу не пожаловался…