Станислав Гагарин - Вечный Жид

Услышав шаги, он повернулся, и мягкая добрая улыбка засветилась на его удивительно красивом и одухотворенном лице.

— Рад вас видеть, дружище, — искренне произнес Христос, и писатель с внутренним облегчением вздохнул, подумав о том, что не погрешил против собственных выдержки и такта.

— Стою вот и любуюсь, — продолжал тем временем Иисус. — Нравится мне в России, особенно в Подмосковье… Хвойные леса и морозный воздух, скованные льдом озера и реки, хруст снега под ногами и резкий вороний грай. А какие у вас люди! Нигде в христианском мире не знаю я более искренних приверженцев моих, нежели русские, ибо они христиане в первую очередь не по формальному верованию в Евангелие, а по сердечной, душевной сути своей…

— А как же семьдесят лет богоборства? — осторожно спросил Станислав Гагарин.

— Пустое, — отмахнулся Иисус Христос. — Я не сержусь на неразумных детей, одураченных российскими саддукеями и фарисеями. Сейчас весы качнулись в другую сторону, и вчерашние коммунисты, недавно еще старательно показывавшие собственное безбожие, сегодня часами выстаивают в храме со свечкою в руках. Кого обманывают эти ренегатствующие лицемеры? Мне стыдно за них, дружище.

— А я стыжусь того, что мой народ верит новоиспеченным саддукеям, готовым пятки лизать римскому, то бишь, вашингтонскому прокуратору… Тьфу! Чуть было не сказал — Иудеи… России, разумеется. Униженной и оскорбленной России.

Кстати, брат Иисус, могу ли я задать один вопрос?

— Почему же один? — улыбнулся Учитель. — Я, как и вы, партайгеноссе, отвечаю на любые вопросы.

Вопрос этот давно мучил Станислава Гагарина, он и так и эдак повертывал его, примеривался, вплотную подходил к его разрешению всюду, где возникал под его пером образ Иисуса Христа, но вот он сам, Учитель, во плоти стоит перед писателем, как не спросить его, не использовать, первоисточник, понимаешь…

— Почему вас, мягко говоря, не любят иудеи? И нынешние, и те, что были тогда, в Иерусалиме?

Председатель так просто и бухнул перед Христом вопрос вопросов, полагая, что не пристало ему вилять хвостом, э к и в о ч и т ь перед таким человеком.

— Можно ответить и коротко, и длинно, — не задумываясь, отозвался Иисус Христос. — Короткий ответ предельно прост: для иудеев я обыкновенный г о й, расово неполноценное существо, как негр в Южной Африке или русский человек в фашистской Балтии.

«Сильно сказано, — подумал писатель, но возражать Учителю не стал, ибо давно считал себя лично оскорбленным тем, что происходит по отношению к его е д и н о к р о в н ы м  в потерявших всякое представление о справедливости карликах-лимитрофах, так звали в годы между мировыми войнами Курляндскую и Виленскую губернии России, и поклялся н и к о г д а не появляться в прибалтийских районах. Разве что на танке…

— Мой род, — продолжал тем временем Иисус Христос, — никогда не имел отношения к иудейскому племени… Начинал я проповедовать в Галилее среди простых людей, таких же, как и я сам, сын плотника.

«Да, — подумал Станислав Гагарин, — ты, Назорей, был и остаешься величайшим гением человечества, хотя деятельность твоя была недолгой. Но мгновенна и вспышка молнии! Чуть более года, ну, может быть, до двух-трех лет учил ты ассирийских колонистов северной провинции Иудеи, прежде чем осознал собственную миссию и решился отправиться в Иерусалим — центр и оплот иудейства… Там и ждала тебя гибель.

Но погибнув на кресте, ты спас человечество. Какой крест уготован тебе в разоренной заокеанскими прокураторами России?»

— Мои предки были поселены в Галилее, — продолжал Христос, — и вынуждены были принять иудаизм при Антиохе Третьем, царе селевкидской династии. Но можно быть православным, а не русским, евреем, например, и не иудаистом, мусульманином, а не арабом… Переход в иудаизм не принес ассирийцам равенства с евреями ни в чем, ни в одной сфере экономической или социальной жизни. Противоречиям между галилеянами, или как нас еще называли — самаритянами, и евреями не было конца. Мне ничего другого не оставалось как перенести вовсе не простые отношения в русло борьбы за этническое, говоря современным языком, равенство и социальную справедливость.

Естественно, это напугало саддукеев, еврейскую аристократию и фарисеев-книжников. Да и как могли они смириться с тем, что некий г о й из Назарета призывает их — да еще и в ультимативной форме! — поделиться имуществом с представителями других народов, стать равными им…

Провозгласите в Соединенных Штатах идею равенства я н к и  с вьетнамцем-чарли или зулусом из Анголы, и вы получите сходную реакцию, Папа Стив.

— Да уж наверняка, — проворчал Станислав Гагарин. — Интернационализмом в мировом масштабе в Америке и не пахнет…

— Я всегда выступал за равенство всех без исключения народов, — сказал Иисус. — А сие противоречило идеологическим принципам иудаизма, приводило в бешенство саддукеев и фарисеев, этих порождений ехидны.

И язык мой, язык моих учеников был ассиро-арамейский, его принесли в Иудею наши прадеды.

«Да, — подумал сочинитель, — это так… Его последние слова, которые он произнес на кресте — «Или, Или, ляма шафахатани? Мой Боже, мой Боже, зачем ты оставил меня?» — и сегодня поймет любой сириец. Страшное преступление совершено во время оно в Иерусалиме — казнили невинного человека… Выходит, что последующий разгром города Титом Флавием суть справедливое возмездие?»

— Меньше всего я хотел бы покарать собственных убийц, — печально вздохнул Назорей. — Бедные люди, не ведали они, что сотворили, исполнители, что с них взять…

— Но разве Анна и Каиафа, подбившие Пилата на ваш арест, не подлежат каре? — воскликнул Станислав Гагарин.

— Они защищали собственное бытие. Хотя…

Иисус Христос не договорил и повернулся к входной двери.

За их спинами стояла Вера.

— Замерзнешь, глупая, — заботливо произнес Станислав Гагарин и с готовностью потянул с плеч хотя и старенький, но любимый им твидовый пиджачок.

— Нет, нет, — возразила молодая женщина. — Я на минутку… Фарст Кибел зовет вас в дом. Он получил важное известие.

Направо ожидался боковой ход туннеля, и Станислав Гагарин погасил фонарь: из подземного мрака удобно стрелять на свет.

Он вспомнил, как много лет назад тренировался на специальном полигоне в стрельбе из пистолета. Ему предлагалось идти по неведомому коридору, внезапно вспыхивал свет или кричали из динамика «Руки вверх!», поддевали за ноги резко возникающей проволокой, и надо было стрелять, перевертываясь в падении, стрелять по вспышкам, по неопознанному голосу, стрелять, увертываясь от хищно шарящего по закоулкам луча прожектора, судорожно нащупывать в кармане запасную обойму, загонять вслепую в рукоятку пистолета и стрелять, стрелять, стрелять…