Виктор Колупаев - Безвременье

Вращение улицы-фантома все ускорялось. Незримое колесо дьявольской карусели, видать, входило в раж. В какой-то миг я даже почувствовал легкое головокружение и инстинктивно ухватился за закатанный рукав Рябого, но тот, не оборачиваясь, зло двинул меня локтем и, высвободив руку, потянул с плеча автомат. Верзила, следуя завороженным взглядом за вывертами взбесившегося видения, медленно, как во сне, высоко задрал ногу и полез через кусты, да так и замер на полушаге. Наверное, тех троих столь быстрая утрата только что обретенных "братьев" тоже как-то сбила с толку; темп их бега сломался, пошел вразброд, понизился до еле слышимого бормотания и, пожалуй, сник бы вовсе, если бы не четкий выговор преследуемых ног, несмотря ни на что продолжающих свою страстную речь. Их обладатель, Пров, явно не испытывал желания останавливаться на достигнутом. Несколько обескураженные происходящим, "охотники" спохватились, что "дичь" может и уйти, и с прежним пылом бросились вдогонку за строптивым беглецом. И, как знать, чем бы все это закончилось, не вмешайся сюда еще одна темная сила. Именно так — темная, иначе и не назовешь.

Долговязый сумел-таки переправить ногу на другую сторону шпалеры, однако перелезть ему туда не удалось — властная лапа Рябого шутя вернула его назад.

— Не суйся!

Щелкнул предохранитель... И в это время мир внезапно исчез. Плотная пелена густого серого цвета, ровного, без оттенков, легла на мои глаза. Опять эта сплошная кошмарная пустота, в которой брезжит скорее угадываемый, чем видимый свет. Блуждали какие-то блики, неясные тени, а определенного — ничего. Только шумное прерывистое дыхание, громкий топот, да хриплый басок, разрядившийся отборной солдатской бранью. И тотчас же автоматная очередь полосонула по непроглядной мгле. Послышался короткий вскрик, барабанная дробь топота захлебнулась, распалась, и тут же раздался глухой, вязкий звук, будто на землю бросили тяжелую ношу.

Хлестко ударил одиночный выстрел (наверняка, долговязого — у него карабин) и серая мгла замолчала. Лишь, по-прежнему, летучая поступь удаляясь, продолжала свой теперь уже монолог.

Я чувствовал, что Фундаментал доволен. Во-первых, он наказал меня, расстрелял. Во-вторых, он все же сохранил меня для себя, потому что нуждался во мне. Отсюда и условность расстрела. Фундаментал явно проникался идеями диалектики.

— У меня к вам просьба, — сказал он. — Держите Каллипигу или за руку, или на руках, это уж как вам удобнее. Но чтобы она от вас ни на шаг. А вы сами — от меня.

— Договорились, — согласился я.

— Уж и на минутку нельзя отлучиться! — недовольно вздернула носик Каллипига.

— Ваши минутки равны, оказывается, годам, — снова посуровел Фундаментал. — А у нас дел невпроворот.

Я не стал расстраивать его относительно "дел". Знай он, сколько недочетов, ошибок и глупостей было в его проекте, он, быть может, вообще прикрыл эту лавочку. А мне исправленный по советам Каллипиги мир человеко-людей нравился. "Нравился" — это, конечно, сказано слишком по-людо-человечески. Но он был нужен Каллипиге, а, значит, и мне. Работа в качестве перводвигателя этого мира меня не очень утомляла. Да и теоретически я был хорошо подкован. Бывая Аристотелем, я досконально разработал эту проблему в своей "Метафизике" и "Физике". Конечно, мир, созданный мною по проекту Фундаментала, мало походил на мир, в котором я побывал. Тот мир, у озера, жил сам, а этот нуждался в постоянном подталкивании, исправлении и корректировке.

Меня радовало, что здесь появился человек, с которым я беседовал у озера. Меня огорчало, что вместе с ним был и тот космолетчик, у которого я отнял Каллипигу. Но радость и огорчение взаимно уравновешивали друг друга, то есть диалектически я был радостно огорчен или огорчительно радостен.

— Вычислителей переплавим в строителей! — заявил Фундаментал, призывно махнув нам рукой, и мы втроем проделали обратный путь через темную комнату. Остался позади уже и коридор Космоцентра. Фундаментал начал ежиться, поводить плечами, сучить ногами — это дроби вспучивались на нем, но он переносил все стоически. Каллипига на моих любящих право-левых руках чувствовала себя вполне комфортно и даже что-то вполголоса напевала, что, впрочем, не мешало нашему с Фундаменталом разговору.

— Так что, — спросил он, — проблема умножения "два на два" решена?

— Решена, решена, — успокоил я его.

— От-лич-но! И сколько же?

— Что: сколько же?

— Да, дважды два?

— А-а... Да сколько угодно.

— Четыре! — погрозил мне Фундаментал заскорузлым от коростообразующих дробей пальцем. — Четыре, дорогой мой.

— Бывает и четыре, — согласился я.

— Вы что, сомневаетесь в правильности таблицы умножения?

— Нет, не сомневаюсь.

— В чем же тогда дело?

— В доказательстве... Пусть в правильности таблицы умножения убеждены все людо-человеки, пусть она абсолютно достоверна, очевидна, пусть она удостоверяется бесчисленным количеством фактов. Однако никто и никогда из вас не ответит на вопрос: почему дважды два четыре? В сущности, вы не сможете и ответить на вопрос: почему один да один — два? Конечно, единица и двойка обладают определенным смысловым содержанием, и в силу этого содержания сумма двух единиц равна двум. Но почему данное численное содержание ведет именно к такому численному результату, — этого никто из людо-человеков не разъяснил и, мне кажется, не в силах разъяснить. То же самое можно сказать и о всем вашем людо-человеческом знании, и, в частности, о вашей формальной логике. Как бы она ни была очевидна, убедительна и ясна, за ней стоит некая бездна непонятного, алогичного, таинственного, откуда она и получает свою структуру, но о чем нельзя ни говорить, ни мыслить. Никогда ваша логика не разъяснит вам своих логических форм, как бы они для вас ни казались ясными и очевидными сами по себе.

— Да чем это наша логика и таблица умножения вам не угодили?

— Мне не надо угождать. Вы спрашиваете, я отвечаю.

Фундаментал нашарил в пустоте ручку двери, толкнул ее, отчего сразу же образовалась и сама дверь и даже косяк. Донесся шум голосов вычислителей.

— Так все-таки, дважды два — четыре?

— Смотря где... Может быть и четыре.

— В городе, например...

— А-а... Там... Да, там уж точно дважды два — четыре.

— Ну вот! Сами же и признались!

— В чем это я признался?

— Да в том, что дважды два — четыре.

— Ни в чем таком я не признавался.

— Да только что ведь вы сказали, что в городе дважды два — четыре.

— В городе — четыре, — согласился я.

— А в Смолокуровке, что — пять?