Алексей Грушевский - Игра в Тарот

— Ну, конечно же, не все. Кто не согласен, кому это не нравиться, тот сразу отсеивается. Идея в том, что вертикаль должна строиться из людей имеющих к этому склонность, из таких людей которых эта технология объединяет, мобилизует и сплачивает в единое братство.

— Мда-а-а… а мы философию учили, психологию, как людей воодушевлять, агитировать, убеждать, заинтересовывать, искать общую цель, пытались понять объективные законы развития общества… а у вас, в гебе, вставил дрын в зад и больше ничего и не нужно, получается, панимаешь — старый коммунист недоверчиво качал головой не в силах, видно, принять и переварить такую простую и очевидную истину.

— Но это вот, понимаете ли, и становится, так сказать, основой взаимного интереса. А вся эта пропаганда, конечно же, необходима. Но для низов, быдла. А гос аппарат должен строиться на вот… этих принципах. Поверьте, это надёжно и просто, надёжно и очень технологично… — убеждённо говорил Пал Палыч (видно, после того как из него был выдернут дрын, ему заметно полегчало).

— Вот как, выходит, и не надо никого убеждать, мотивировать вставил дрын и…

— Просто надо работать с теми, кто это приемлет. Если человек к этому способен — брать в дело, если нет — свободен.

— А если притворится?

— Невозможно! Даже если на первых порах будет притворяться, через некоторое время или это… м-м-м-м… идея власти и порядка в него войдёт, или он больше не сможет. Это лучше любого детектора лжи. Скрыть невозможно. Надо всех прогнать через это, и всё станет ясно — кто наш, а кто нет, с кем можно работать, а кто — свободен. Никакие анкеты, никакие личные дела так ясно человека не высветят.

— Так если тебе власть дать, ты через этот дрын всех прогонишь? — старый гарант конституции, похоже, был просто потрясён.

Кандидат в приемники скромно потупился, всем своим видом показывая — надо, что поделать

— Значит, если я тебя поставлю, ты всю эту сволочь через этот дрын прогонишь? — начальник требовал уточнений.

Кандидат в приемники развёл руками и скромно улыбнулся, несколько раз кивнув головой.

— И рыжего насадишь, и кепку? — продолжал уже как-то мечтательно властитель огромной страны.

— Всех. А как же, порядок — ответствовал Пал Палыч.

Наступила долгая пауза. Матёрый человечище сосредоточенно грыз огурцы, видно тщательно обдумывая дело государственной важности. Наконец спросил:

— То есть ты их всех отдрынишь? Но их же много? Как справишься? Ведь не сдюжишь, надорвёшься!

— Так ведь вертикаль. Распределение полномочий. Я буду… работать только с премьерами, вицепремьерами, с кругом государственных служащих самого высшего ранга. А они в свою очередь будут распространять… свои полномочия на служащих рангом ниже, и так до самого основания.

— И что, все друг друга, значит, будут…? — потрясённый Борис Петрович уставился своими налитыми кровью глазами на собеседника.

— Будут! Сверху донизу, в соответствие с должностями. Высшие — старших, старшие — младших, младшие — низших, и так далее. Орда. Только так. Иначе порядок на Руси не восстановить. У нас Евразия, понимать надо, только такой подход сработает — убеждённо и гордо ответил Пал Палыч, прямо и смело, смотря, в горящие огнём сумасшествия, глаза старого алкоголика.

Борьба взглядов длилась несколько бесконечно долгих секунд. Наконец усталый властитель опустил голову и задумчиво молвил:

— Да-а-а, когда я на броневике стоял, а вокруг народ, народ, флаги, надежда… какое время, какое время было! Всё просрали…Разве я мог тогда подумать, что вот этим всё и кончится. Ну почему им всё мало? Мало, мало… — он в раздражение грохнул кулаком по загремевшему посудой столу. — Сволочи. Воры. Жульё. Развалили Россию. Разворовали!

Он снова замолчал, безвольно уронив на грудь голову. Прядь седых патлов, почти коснулась поверхности стола. Вдруг он встрепенулся, и на Пал Палыча глянула настолько страшная перекошенная ненавистью харя, что он чуть, было, не бросился в панике бежать, оставшись на месте лишь каким-то чудом, истекая потом и покачиваясь на предательски дрожащих ватных ногах.

— Заслужили, заслужили, сволочи. Такого как ты заслужили. Пусть получат! Ещё вспомнят меня — брызгая слюной, хрипело пьяное чудовище. — И как это у вас называется?

— Родину любить! — гордо выпятив грудь, молвил Пал Палыч.

Ответом ему был уже совершенно дикий взгляд Бориса Петровича.

— Как, как, к-к-к-к-к-ак…? — зашёлся он, задыхаясь, в каком-то судорожном кашле.

— Родину любить. Мы это называем — «родину любить». Я научу их «родину любить». Обещаю Вам…

— Это… придумали… вот это да…надо же… ну дают! — Борис Петрович, казалось, был потрясён настолько, что, явственно, впал в приступ эпилепсии.

— Может врача позвать? Как бы гарант, того, коньки не откинул — подумал, уже было, Пал Палыч, но тут могучий старик справился с охватившими его судорогами, и жутко напрягшись, резко подался в сторону невольно попятившегося от него гостя.

— Пошёл вон! — заорал, уже не в силах сдерживать гнев и отвращение, совершенно обезумевший партократ, запустив в посетителя, бросившегося стремительно бежать, недоеденным огурцом.

— Назначаю… — донёсся до Пал Палыча из глубин начальственного кабинета, когда он был уже за дверьми, какой-то, казалось, вышедший вмести с духом из умирающего от потравы старого медведя, не то полный безнадёжности последний стон, не то прощальный рык, превратившийся от бессилия, в протяжный, полный тоски и боли, сиплый хрип.

По дороге в резиденцию мигалки, казалось, сверкали ярче. Квакующие кряколки, осаживающие и без того покорно жмущийся к обочине быдляк, пели победными фанфарами. Он был триумфатором, и он был уверен — это не последний триумф. Ведь он знает — как надо. Он вынул из внутреннего кармана палку, и нежно погладил её. Потом взмахнул ей. Это был его жезл, волшебный жезл власти. Он понюхал её, трепетно затрепетавшими ноздрями, ощущая, как его наполняет, кружа голову, сумасшедшим восторгом впитавшийся в отполированную за долгие годы «любви к родине» деревяшку густой и тёрпкий запах. Настоящий, ядрёный, концентрированный запах власти!

Вертикаль отстроилась довольно быстро. Можно сказать, стремительно. Ведь самый верхний круг составили его давние соратники, проверенные люди, которых он дано уже научил «любить родину».

Он шёл от победы к победе, последовательно утверждая любовь к родине и искореняя все эти такие сложные и чуждые для Евразии западные принципы общественной организации. Порой ему казалось, что все эти институты демократии какое-то дьявольское наваждение, чудовищный морок, порождение извращённой фантазии ненавидящего человечество сверхразума, поработившего гипнозом своего безумного бреда несчастный мир людей. Он действительно не мог понять — зачем все эти заумные сложности, когда всё можно организовать так просто — была бы палка, а жопа то всегда найдётся.