Райво Штулберг - Химеры просыпаются ночью
Вспомнил, как недавно этот Макар пер на меня по коридору. Я не успел отпрянуть — и мы столкнулись плечами. В тот же день он подозвал меня, стоя в окружении трех девчонок.
— Эй ты, хер в тельняшке.
И он знал мое имя, точно знал. Я подошел. Да, я подошел, хотя следовало бы возмутиться, ответить что-то дерзкое и мускулистое, что обычно говорят в таких случаях герои боевиков. Но я просто подошел.
— Говорят, что ты толкнул меня сегодня.
— Прошу прощения, — сразу отозвался я.
— Иди отсюда.
Такие будут утверждать свою силу только за счет слабых. Они трусливы. И сами не имеют такой силы, чтоб возвышаться через победы над теми, кто сильнее их. Вместо этого они будут раз за разом унижать слабых. Но на самом деле, это точно то же самое, что мнить себя великаном, убивая мух. Дословно точно то же самое. И выходит, что я… Ну да, я — муха. Но и Макар не великан.
Что в них находят девушки? Хамство никогда не выглядит привлекательным. Стало быть, шалавы, которые окружают Макара, — сами недалеко ушли от него. То ли пятак к пятаку, то ли в силу своей женской ничтожности жмутся к сильным и агрессивным самцам. Не удивлюсь, если Макар поступил в училище через блат.
А к Людке я на перемене так и не подошел. Даже с каким-то облегчением решил, что в грязных штанах подходить все равно неприлично. Но запасных дома нет, так что и вечером поход к ней откладывается. Но уж завтра… Да, завтра! Сегодня обязательно вычищу брюки, пусть бы и придется застирывать всю ночь самому. Заодно будет время продумать все до завтрашнего вечера. Куда пойти, о чем говорить… Сделалось легко и даже почти весело от этого решения. Ничего, сегодня она потерпит, сегодня еще ничего не начнется. Все будет завтра.
Какое на самом деле сладкое слово это — «завтра»…
Потом увидел, как она беседует с незнакомым мне парнем. Настроение сразу упало ниже нуля. Разболелась голова, неприятно засвербило под сердцем. Почему я все-таки не подошел? Теперь она нашла себе другого? Да нет, не может быть, чтобы так быстро. А как же я? Она меня не отвергала вчера, значит, должна ждать.
Но сегодня я никуда не пойду. Точно не пойду. Чтобы становиться в ее глазах чучелом в грязных штанах?
На семинаре от дурного настроения и нечего делать я нарисовал человека, положившего голову на плаху. Потом подумал — и изобразил палача над ним. Уже почти опустившего топор. Еще миг — и тяжелое лезвие со стуком отделит голову от шеи. Но пока до тела казнимого остался сантиметр-другой, тот еще жив, еще видит что-то и дышит. И он знает, что сейчас, вот-вот… умрет. Страх парализовал его мысли, или напротив: он еще что-то думает. Может, до самого последнего момента не верит, что оно случится. Даже когда его подводили к плахе — и он видел ее — этот разбухший, окровавленный обрубок дерева, на котором уже неоднократно лишали жизни. И почему именно для него должны делать исключение и не отрубить голову точно так же, как отрубали его предшественникам? Но он надеялся, что сейчас уже скачет гонец с помилованием, что можно потянуть время, что, может быть, у вестника лошадь захромала, или дорогу преградило упавшее дерево…
И он растягивал время, а толпа стала недовольно гудеть, и тогда палач схватил его своими мощными волосатыми ручищами за ворот рубахи, опрокинул на окровавленный пень. Рубаха треснула, обнажив торс. Осужденного охватил ужас. Он уже не думал ни о чем. Совсем. Не мог думать. Только распахнутыми глазами в последний раз смотрел на мир, не видел море людей на площади, но лишь яркий белый свет и небо. Грубая ладонь наклонила его голову ниже, чтобы сподручнее было отрубить. Шаги палача отдалились от плахи. И вот пауза. Пауза. Пауза.
Я почувствовал, как в штанах все напряглось. Так томительно-сладостно убивать на рисунках. В следующий раз покажу, как топор уже врезался в шею и кровь брызнула во все стороны. Михея нарисую. А себя — палачом. И у расстрельной стены его изображу.
Как же все-таки упоительно работать в тех расстрельных комбинатах. Хорошо проветриваемое, холодное помещение, все в кафеле, как в ванной. Постоянно струится вода, смывая кровь, обмывая трупы. Людей заводят группами по десять человек, раздевают догола. Они прикрывают стыд, но что теперь в том толку. Жмутся, им холодно, им страшно. Но — так надо. Иначе никак. И ничего они больше сделать не в силах. Расстрельная машина схватила, зажевала, поволокла через свои шестеренки. Люди теперь даже не люди. Даже не известно, кто они. Так, материал для работы. Они не принадлежат и сами себе.
Перед тем, как эта десятка вошла в комнату, из соседних дверей выволокли тележки с голыми обмытыми трупами. Крови уже нет, трупы лежат гладкие, бесцветные, только дырочки и борозды в телах. И стоящие наверняка знают, что через пять минут точно так же вынесут и их. Пока еще шевелятся руки, передвигаются ноги, подчиняясь своим владельцам. Но лишь отчасти подчиняясь: ведут туловища не по свободной воле, но куда прикажут.
Вот зажглась зеленая лампа над железной дверью. Это значит — надо заходить. И они покорно заходят, зная, что никогда больше не выйдут отсюда.
Комната — полутемная и просторная, холодно, журчит вода. На испещренной кафельно-бетонной стене надпись: «Становись лицом к стене». Крови уже нет, только розоватые лужицы кое-где подрагивают. А с противоположной стороны — оружейная щель, типа дота. Расстрельной команде предлагается оружие на выбор: кому что удобнее. Но напрасно всматриваться в щель. Там темно, ни малейшего шевеления не заметно.
Люди строятся у стены, как и велено — спиной к доту. Покорно ждут. Последнее, что они видят, — сколотый кафель. Сзади сначала раздается гудок, потом грохот, треск. Резкая боль на мгновение пронзает спину.
И тут я поймал себя на том, что вижу все происходящее от лица одного из расстреливаемых. Я не по ту сторону щели, а сам — жертва. Выходит, я никуда не сгодился, ничего больше в жизни не достигну, так что остается лишь одно: собираться в расстрельный дом. И это я сам себе определил.
Нет, не так. Я же сам придумал все это. Так что никак не могу становиться у той стены. Я буду расслабленно курить у щели, отирая приклад винтовки. Сегодня выбрал себе винтовку: вчера от пулеметной отдачи руки долго тряслись. Загрохотала дверь: вводят новый материал. Голые тела шевелятся, белыми червями копошатся конечности. Послушно встают у стены, им даже не надо приказывать. Звучит гудок — сигнал приступить.
Я гашу окурок, вскидываю винтовку и выбираю цель прямо напротив себя. Белое, бесполое тело стоит голой задницей ко мне. Навести дуло и совместить мушку со спиной — дело одной секунды. Рядом уже трещат выстрелы: коллеги приступили. Я давлю на спусковой крючок. Тело впереди моментально падает бесформенным мешком. Перевожу дуло вниз, стреляю несколько раз в голый комок — для проверки. Теперь все.