Андрей Мелехов - Analyste
— Позвольте поприветствовать всех присутствующих и извиниться за невольное прерывание вашего, — тут он с иронией покосился на бутыль с мутной жидкостью и жалкие остатки вяленой ящерицы, — пиршества.
— А вы кто, собственно говоря, будете? — осторожно поинтересовался хозяин жилища.
Сквозь толщу стен неожиданно донесся особенно громкий визг мучаемого педераста. Незнакомец прислушался, улыбнулся, бросил взгляд на часы и проинформировал почтенную компанию:
— Через тридцать секунд закончат! Извините, забыл отрекомендоваться: Нергал, начальник секретной полиции Ада. А это мои помощники. Надеюсь, господин Аналитик, вы смогли узнать своих бывших коллег даже в их… гм… новом качестве.
Аналитик помахал двум зомби ладошкой. Те опять отвратительно осклабились.
— И чем же мы обязаны явлению такого высокого гостя? — поинтересовался Казанова, заблестев черными глазами в предчувствии интриги.
— Вашего друга, — Нергал слегка поклонился в сторону Аналитика, — хотели бы видеть. В Цитадели. Как можно быстрее. Я удовлетворил ваше любопытство?
По всей видимости, Нергал действительно дал исчерпывающе пугающий ответ, так как при упоминании о загадочной «цитадели» оба новых знакомых нашего героя побледнели и более не сказали ни слова. Учитывая, что оба матерых грешника были не из боязливых и при иных обстоятельствах всегда оставляли за собой последнее слово, Аналитик понял, что его опять поведут к начальству. Он вздохнул, взял в руки «шпандау», при виде которого Майор и Капитан противно, с сиплой хрипотой засмеялись, и изобразил готовность пройти сквозь стену.
— Передавайте привет шефу! — таки не удержался Бирс, обращаясь к лощеному слуге Сатаны.
Тот легко кивнул и, опять иронично улыбнувшись, ответил:
— Всенепременно. Он всегда был поклонником вашего таланта. А по поводу гамбургеров, надеюсь, вы понимаете: работа есть работа. Ничего личного!
Когда в свое время Служба Покарания, которую было трудно упрекнуть в сопливом милосердии, разбирала дело некоей Мари из Лиона, адские чиновники в очередной раз почесали головы и подивились лицемерию еврейско-христианского Рая. Даже по мнению матерых демонов, бывших инквизиторов и сталинских следователей, мать, убившая себя, будучи не в силах совладать с трагической гибелью ребенка-инвалида и пережившая до этого смерть своего первого и последнего мужчины, должна была заслуживать не вечных мук, а элементарного понимания и сочувствия, столь настойчиво преподававшихся небезызвестным Учителем и по-прежнему широко упоминаемых священниками на каждом углу. Но, позлорадствовали в Аду, догма, как и всегда, неизбежно взяла свое, и в общем-то неплохую и глубоко несчастную женщину послали в Геенну. Адской же бюрократии, в свою очередь, не оставалось ничего иного, как последовать букве установленного не Сатаной, а Богом Закона и определить ей наказание. Наказание, как всегда, было индивидуальным и извращенно тонким, так как в Аду и в прежние-то времена не применяли коллективных купаний в горящей смоле, колесований и обгладывания пресловутым вечно голодным червем, описанных ментально нестабильными отцами Церкви и христианскими писателями с их потусторонними видениями на голодный желудок.
Наказанием Мари стало продолжение ее земного кошмара: изо дня в день, на веки вечные, ей было суждено каждую минуту беспокоиться о своей слепой дочери Джеки и быть в почти постоянной разлуке с нею. Каждое утро она просыпалась с тоскливым ожиданием того, что еще придется вынести слепому ребенку в не самом располагающем к воспитанию детей месте вселенной, и каждую ночь засыпала (когда это удавалось) с отчаянным желанием прижать теплое тельце своей дочери к груди и никогда уже больше не отпускать ее. К несчастью или, наоборот, как знак извращенного милосердия, когда она во время редких встреч спрашивала Джеки о том, что с нею случилось во время очередного ночного отсутствия, девочка могла вспомнить только относительно хорошие или, скорее, нейтральные события своего загробного существования. Сжав от внутренней боли, жалости и любви свои красивые губы, Мари слушала дочь, лепетавшую маме о, как всегда, непонятно кем принесенном завтраке или о том, как пахло от шкуры большого зверя, который, когда он в первый раз подошел к ней, показался огромным и зловещим, а потом оказался добрым и облизал ей лицо шершавым языком. Она гладила черные кровоподтеки на ее теле и с сухими глазами думала о том, что скажет или сделает Всемогущему Богу, если ей когда-то посчастливится встретиться с ним или, скорее, с нею.
Если бы это произошло, она бы объяснила этой твари, что, когда она отдалась своему первому и пока последнему мужчине, это не было блудом, а самым светлым и счастливым моментом в ее короткой жизни. И что если даже это и был блуд, то как скоро именно ты, мамаша, нас такими и создала, то какое же ты имеешь право требовать от нас быть другими?!
А потом, если бы ей все же посчастливилось лицезреть бессердечную стерву, то, несмотря на душеспасительные увещевания безнадежно влюбленного в нее Учителя, она бы не стала говорить ей о том, что значит для матери бессильно гладить синяки на теле одиннадцатилетней слепой девочки, потому что это было бы бесполезным, жалким и недостойным настоящего человека занятием. Нет, она просто плюнула бы ей в лицо, невзирая на последствия. Потому что она не могла представить себе ничего еще более страшного и несправедливого, чем то, что произошло с нею и ее дочерью при жизни и после нее.
В общем, когда заботами встревоженного угрозой перемен Египтянина ее вернули в Ад, она даже испытала некоторое облегчение. С одной стороны, пока сна была кульпиткой, у нее оставалась призрачная надежда дождаться чуда искупления греха и стать полноправной праведницей, получив, таким образом, очередную призрачную надежду вымолить искупление грехов теперь уже для Джеки. С другой же стороны, с самого начала все эти надежды были лишь результатом отчаяния несчастной матери и существовали лишь как еще один никчемный остаток католического воспитания. Парадоксально, но в Аду ей было легче. Там она имела возможность хотя бы изредка видеть свою дочь, там она, уже получив одно наказание за свои «грехи», могла дать по рукам или по лицу любому приставшему к ней мерзавцу. В стране же святош она с изумлением обнаружила все то же лицемерие, которое так часто наблюдала у внешне глубоко религиозных христиан: чем благостнее выглядел очередной праведник, тем более вероятно было то, что он захочет если не затащить ее в постель, то уж по крайней мере облапать и нашептать в ухо похабных гадостей. По поводу чего этот праведник, конечно, потом бы искренне покаялся и получил бы отпущение этого невинного, с его точки зрения, греха.