Нил Шустерман - Нераздельные

— Ну ты и разрисовался, фрик, — раздается сзади из толпы. Удивительно, как много людей думает, что под защитой анонимной людской массы им сойдет с рук любое оскорбление. Да ладно, пусть смеются. Пусть презирают. Лева уже очень давно перестало заботить, что о нем думают. По крайней мере, что думают посторонние.

Сегодня здесь проходит очередная общественная акция. Человек пятьдесят собрались в поддержку прав албанцев. Лев не в курсе, кто лишил албанцев их прав, но, должно быть, кто-то лишил. Есть тут и маленькая команда от прессы. Репортаж еще не начался, и помощник спрыскивает волосы репортерши сверхсильным спреем, чтобы они не растрепались на непрекращающемся ветру. Помощник успокаивается лишь тогда, когда прическа приобретает жесткость пластика.

Перед митингующими возвышается небольшая трибуна. Лев пробирается к ней сквозь толпу.

Коннору от него не было бы никакого проку. Попытка повлиять на Совет арапачей провалилась. Но сегодня, здесь и сейчас, Лев поднимет свое собственное одинокое восстание. Сегодня он будет услышан! В этой точке сойдутся все силы, действовавшие в его жизни. Юноша не испытывает ни страха, ни гнева — вот почему он знает, что поступает верно. Проталкиваясь сквозь толпу, он напоминает себе кинкажу из своих снов, с радостной целеустремленностью летящего сквозь полог тропического леса.

Дует резкий прохладный ветер, но Лев, невзирая на высыпающие на коже пупырышки, стаскивает с себя рубашку и открывает взору еще сто шестьдесят имен, наколотых на его плечах, груди и спине. Продолжая двигаться к трибуне, он сбрасывает кроссовки, потом расстегивает джинсы и, на миг приостановившись, стягивает их. Люди вокруг начинают обращать внимание на разрисованного парня, прорывающегося к трибуне и раздевающегося на ходу. Никто пока не знает, как на это реагировать. Может, странный парень — участник митинга и так задумано?

Когда Лев добирается до трибуны, на нем остаются только трусы, и теперь взору открыто большинство написанных на его теле имен, если не все триста двенадцать. Репортерша и ее команда проявляют к нему внезапный интерес, наводят камеру и снимают, как Лев взбирается на трибуну. Оратор, выступающий за права албанцев, замолкает на полуслове. Некоторые слушатели смеются, другие ахают, третьи шушукаются… И тут Лев широко разводит руки. Он ничего не говорит. Только держит разведенные в стороны ладони, а затем… сводит их вместе.

Реакция не заставляет себя ждать. Толпа в панике бросается наутек.

Лев снова расставляет руки и снова сводит их вместе, и опять, и опять — так хлопает крыльями птица, борющаяся с ветром. Поднимается крик, люди бегут, лезут по головам, сбивают друг друга с ног…

Лев продолжает хлопать, но ничего не происходит. Потому что в его крови нет ни химикалий, ни взрывчатки. Он не взрывается. Но блюстителей порядка это не останавливает; они начинают действовать — как Лев и предвидел.

Первый выстрел приходит от одного из юнокопов. Керамическая пуля прошивает грудную клетку с правой стороны, и юношу разворачивает кругом. Он не знает, откуда раздаются второй и третий выстрелы, потому что они попадают ему в спину. Ноги его подгибаются. Он падает. Четвертая пуля вонзается в живот, пятая свистит мимо уха — промах. Но это неважно, потому что первые четыре выполнили свою задачу.

Мир узнает, что здесь сегодня произошло: безоружный мальчик был расстрелян среди бела дня на глазах у сотен свидетелей. А когда станет известно, кто был этот мальчик, все замрут на долгое, мучительное мгновение.

ПОЧЕМУ, ЛЕВ, ПОЧЕМУ? — снова будут вопрошать заголовки; но на этот раз ответ людям будет известен, и ответ этот — имена, написанные на его теле. И тогда народ направит свой гнев против тех, кто хладнокровно застрелил мальчика под немигающим взором Свободы. Его жертвоприношение изменит мир.

Он лежит на спине, истекая кровью; глаза его, широко распахнутые от боли, устремлены в небо. В вышине над ним факел великой статуи указывает на луну — бледный призрак, зависший почти в зените.

Он тянется к луне окровавленными пальцами, фокусирует на ней свое меркнущее зрение, и ему кажется, будто она растет, разбухает…

И Лев счастлив. Потому что знает: он наконец ухватил луну и сбросил ее с небосвода.

В Сонином сундуке помещалось 2162 письма. 751 из них сгорело при пожаре, но 1411 усилиями Грейс Скиннер были оправлены, а затем и аккуратно доставлены адресатам, рассеянным на пространстве от одного океана до другого — потому что в течение многих лет беглые расплеты стекались в Сонин подвал со всех концов страны.

Женщина в городке Астория, штат Орегон, вскрывает письмо без обратного адреса. Она не узнаёт почерка на конверте, потому что с тех пор как ее дочка случайно обнаружила ордер на расплетение и кинулась в бега, прошло три года.

Женщина начинает читать письмо и с первой же строчки догадывается, кто его написал. И как бы ни хотелось ей броситься вон из комнаты, она словно приклеилась к кухонной табуретке, не в силах прервать чтение. Закончив, она сидит в молчании, не зная, что теперь делать, и понимая лишь одно — она должна что-то сделать.

Мужчина в Монпелье, штат Вермонт, приходит сегодня домой раньше жены. Он просматривает почту — кучу всяких счетов и воззваний о пожертвованиях — пока не берет в руки любопытный конверт. Он узнает почерк своего сына, посланного на расплетение пять лет назад. Хотя юновласти официально не признались, но до них с женой дошел слух, что в заготовительный лагерь их сын так и не прибыл.

Мужчина прислоняет письмо к вазе в столовой и сидит, уставившись на него, целых десять минут, прежде чем набраться храбрости, чтобы вскрыть конверт.

Сначала ему кажется, что письмо написано совсем недавно; но нет, на первой странице значится дата — больше трех лет назад. Его сын жив, он неизвестно где. Возможно. Он боится вернуться домой? Или просто не желает? Или, может, его все-таки поймали? Одно время семья подумывала переехать в другое место, боясь, что беглец вернется и потребует расплаты. И как же отцу сейчас стыдно за саму эту мысль!

Жена придет с минуты на минуту. Показывать ей письмо или нет? А дочке, когда та вернется с тренировки по плаванию? Он не знает даже, помнит ли она своего брата.

И хотя в комнате нет никого, кроме собаки, отец прикрывает лицо руками. Он плачет, давая выход своей скорби, в чем отказывал себе с того мгновения, когда его сына забрали из дому.

Супруги в Айова-сити сидят у камина и разбирают почту, накопившуюся за время их путешествий. Мужу попадается ничем не примечательный на вид конверт. Он вскрывает его, начинает читать, затем вдруг останавливается, складывает письмо и засовывает обратно в конверт.