Александр Кашанский - Антихрист

— Слушай, Юлия, а что скажет твой муж?

— Ничего.

— Как же так?

— Но ведь я сделала это по приказу императора.

— А каков был приказ?

— Отдаться тебе со страстью. Что, разве я была недостаточно страстной?

Нет, — усмехнулся Иван, — вполне. Я и не предполагал, что женщина может быть такой. А как был я?

Юлия засмеялась и, блеснув своими красивыми черными глазами, ответила:

— А вот этого я тебе могу и не говорить. Твоя оценка — это мое личное дело, а не дело империи, и муж может быть недоволен моей оценкой.

Иван поймал на себе тяжелый, изучающий взгляд пожилого человека, сидевшего первым справа от места Нерона.

— Уважаемый, — обратился Иван к нему, — император может отдавать любые распоряжения, не так ли?

На Ивана смотрели непроницаемые умные глаза. Человек довольно долго молчал, потом, наконец, ответил:

— Да, может, — и добавил: — Он не может только приказать жить тому, кто этого не хочет, а остальное он может.

— Сенека, Сенека, ты что, собираешься оставить этот мир без моего приказа? — спросил у него Нерон, который как раз подошел, держа под руку своего мальчика. — Ты неосторожен, Сенека. Ты заблуждаешься, если считаешь, тебя связывает с жизнью только чувство долга. И ты живешь, чтобы получать удовольствие.

— Да, император, и я тоже. Мое главное наслаждение — в моих мыслях.

— И они принадлежат только тебе, не правда ли, Сенека? Не правда ли?

— Они принадлежат и тебе, император, ты знаешь их все.

Нерон откинулся на подушку.

— Спор, — обратился он к мальчику, — как ты думаешь, Сенека не заговорщик?

Мальчик посмотрел на Нерона томными глазами.

— Я думаю — нет. Потому что он слишком философ для этого неблагодарного дела.

Теперь Иван, наконец-то, стал сам собой, никакие страсти более не терзали его душу. Он был спокоен и способен принимать осмысленные решения.

— Иван, — спросил Нерон, — ты слышал, как я пою?

— Нет, император, не приходилось.

— Иван, у тебя очень правильное произношение. Но фразу ты строишь, как варвар. Что значит — не приходилось, почему?

— Я попал в Рим лишь вчера и очутился среди христиан случайно. Я просто не мог слышать твоего пения.

— Как несчастны народы нашей славной империи, они не могут слышать моего пения! — театрально воскликнул Нерон. — Сенека, причина возмутительной безнравственности нашего общества, которое заключается, прежде всего, в его лицемерном, скрытом разврате, именно в том, что мой народ не может приобщиться к высокому искусству. Я построю новый театр, в котором бы могло разместиться тысяч сто, как минимум, и отцы семейств из каждой провинции будут обязаны хотя бы раз в год слушать меня. Я должен заботиться о своем народе. — Сидящие за столом одобрительно закивали головами. — Почему ты молчишь, Иван? — обратился Нерон к нему, — почему я не слышу твоего одобрения?

— Император, я не уверен, что искусство помогает исправлять дурные нравы.

— Я мог бы согласиться с тобой, Иван, если бы речь шла об искусстве вообще, но ведь я говорил о моем искусстве. Оно божественно — это общеизвестно. Если ты сомневаешься в этом, я могу спеть прямо сейчас и тем развеять твои сомнения.

Не дожидаясь ответа, Нерон встал и запел. Голос его был довольно слаб, хотя владел он им хорошо. Нерон пел как показалось Ивану, очень долго. Когда он закончил, все начали аплодировать. Иван, оглядевшись по сторонам, тоже зааплодировал.

— Ну как? — спросил Нерон. Иван посмотрел на Нерона и был очень удивлен тем, что и выражение лица, и голос Нерона разительным образом изменились. Он буквально заискивающе смотрел на Ивана, ожидая его оценки. «Ах ты, гнусное отродье, — подумал Иван. — Скажи тебе правду, тут же башку прикажешь снести».

— Божественно, император. Твое пение — божественно, — сказал Иван. Нерон едва заметно выдохнул, видимо, слова Ивана принесли ему облегчение.

— Вы слышали, — обратился он к публике, — и варвар оценил мое искусство! — Выражение лица Нерона вдруг резко изменилось и выразило смертельную скуку. — Скучно, Сенека. А ты, Сенека, еще более нагоняешь на меня тоску своим унылым видом. Иван, скажи, может ли философ скучать в присутствии императора? Давай накажем его за это.

«Боже мой, этот человек воистину творит все, что захочет, как и я. Но чего же он все-таки хочет? — подумал Иван. — И, похоже, он ведь ненамного старше меня».

— Император, как ты пожелаешь, — ответил Иван и добавил: — Но могу ли я задать тебе один вопрос? Он сжигает мое воображение.

— Да? Хорошо, спрашивай.

— Чего ты хочешь в жизни? Точнее, чего ты хочешь получить от жизни?

— О, Сенека, ты слышишь?! Вот Иван — истинный философ. Вот он, а не ты достоин того, чтобы быть рядом со мной, а ты удалишься в ссылку, потому что ты, Сенека, старый и занудный лицемер, как и все стоики. Ты, Сенека, за всю свою жизнь и не поинтересовался, чего же я все же хочу, а имел смелость меня воспитывать. Ты льстец, старый, трусливый придворный льстец. Чего я хочу? — Нерон задумался, то и дело бросая взгляд на присутствующих. В зале воцарилась мертвая тишина. Гости даже перестали жевать. Чего я хочу в жизни? Я ведь поэт, Иван. Я хочу, чтобы моя жизнь была, как поэма, повествующая о подвиге великого героя. И этот герой — я. Но ты посмотри на этих людей, разве они могут, разве способны они оценить меня? Перед кем я буду петь эту поэму, которая есть моя жизнь? Какая аудитория, такое и исполнение. Они, эти лжецы и лицемеры, говорят, что я правлю ими, нет, Иван, — это они правят мной. Их дурной вкус, их похотливые жены и дочери, их развратная, скупая натура. Чего я хочу? О, боги! Хочу одного — не видеть этих скучных физиономий, хочу скрыться от них куда-нибудь на край света, чтобы там в тиши доживать свой век. — Иван увидел, что у Нерона на глазах навернулись слезы, его затрясло, но это было лишь несколько мгновений, потом глаза Нерона хищно блеснули. — Лучше, много лучше быть диким зверем, когда этого хочется, чем подавлять свое желание, а то, Иван, будешь таким же, как Сенека, разрази его гром. Эй, Домиций, приготовь мою шкуру и жертвы. Прочь отсюда все.

Все поднялись из-за стола, и Иван тоже старался не отставать, хотя ему очень хотелось остаться и посмотреть, что же будет. Публика покинула зал и стала расходиться. К Ивану подошли двое: тот человек, что сопровождал его ранее, и Сенека. В их глазах Иван увидел холодное высокомерие и неприязнь.

— Иван, я хочу, чтобы ты посмотрел, что делает сейчас наш император, — сказал Сенека.

— Но почему ты этого хочешь, и зачем я должен на него смотреть?