Составитель Чекмаев - Либеральный Апокалипсис. Сборник социальных антиутопий

— Врага надо ненавидеть, — отрезал урюк. — Иначе не победить.

— Наверное, — равнодушно ответила бабка. — Хотя… Что такое победа? Прости, но ведь спасаться ты прибежал к нам, а не мы к тебе.

— Напрасно ты это сказала, — тихо ответил урюк после паузы. — Потому что мне придется ответить, и ты можешь обидеться.

— Ответь, — смиренно попросила бабка.

— Нас им пришлось бомбить. А вас им даже бомбить не понадобилось.

Некоторое время голоса молчали. Потом бабка сказала:

— Бахрам, думаю, аптека уже открылась. Надо девочке что–нибудь от ушибов купить. И солкосерил… Что с нашего йода толку. У меня еще деньги были какие–то, сейчас поищу.

— Я пойду, — решительно сказал урюк. — У тебя коленки как подушки, еле ходишь ведь…

Мягко прожурчал солнечный ручеек ее уютного тихого смеха.

— Вах, прямо Рустам. Теперь я о Сухрабе и Рустаме вам расскажу правдивыми устами…

— Да уж… — Урюк помолчал, а потом проговорил задумчиво: — Когда палящий вихрь пески взметет и плод незрелый на землю собьет — он прав или не прав в своем деянье? Зло иль добро — его именованье?

— Вот именно, — сказала бабка. — Куда ты пойдешь, плод незрелый? Коснись что… У тебя ни документов, ни регистрации. Начнут выяснять, задержат, а если докопаются, кто ты… Это счастье, что мы на второй же твой московский день на помойке встретились.

— Это может у вас тут счастье, — сварливо поправил урюк. — А я точно знаю, что нас Аллах свел. Уж если я тебя не забыл, он и подавно. Без него таких совпадений не бывает.

— Ну вот и отлично, — мягко сказала бабка. — Вот и посиди тут. А я…

Раздалось натужное кряхтенье.

— Смотри — встала, — со сдержанной гордостью сказала она. — Как пух от уст Эола.

— Я пойду, — сказал урюк отметающим возражения тоном. — Аптека близко, я помню. Там еще большой рекламный щит висит: «Учиться — легко!» Он от угла уже виден.

Бабка долго молчала. Слышно было, как она тяжело дышит.

— Учиться должно быть трудно, — сказала она. — Иначе как был дураком, так и останешься… Ну, хорошо, — сдалась она. — Денежку вон там посмотри. Сам. Вон–вон, под ящиком.

Разговор прервался. Раздались грузные шаги, стукнуло дерево о цементный пол, что–то щелкнуло, что–то зашуршало; потом — опять шаги. Оза боялась шевельнуться, боялась даже скосить взгляд туда, откуда слышались звуки. Мужик сейчас уйдет, лихорадочно соображала она. Линять надо, пока он по аптекам таскается. Или повременить?

Сама–то я в какой форме? Не поняла еще… Вот он свалит, и попробую встать. Бабку, если что, я точно уделаю, она, похоже, калека или типа того…

Шаги резко замерли.

— Опусти руку, — сказал урюк. — Думаешь, я не чувствую? Не вздумай мне спину перекрестить на дорожку. Я мусульманин.

Замирающее шарканье шагов утянулось в неведомую глубину подвала, и стало совсем тихо.

Кап.

Кап.

Оза несколько мгновений собиралась с духом, а потом села. Перевела дыхание. Ничего, совместимо с жизнью. Могло быть хуже. Покрывавшая ее вонючая дрянь свалилась с плеч, она оглядела себя. Да, нехило уделали… Интеллигенты, блин. И неожиданно для себя хихикнула. Этому говнюку теперь до конца дней пизда с зубами сниться будет.

Из–за огибающих угол стены лохматых труб показалась бабка.

Она, верно, услышала, как зашуршали тряпки и пошла посмотреть. Некоторое время она и Оза молча глядели друг на друга.

Бабка была маленькая, замотанная в какие–то серые лохмотья. Лицо ее было тоже серым, одутловатым. И шелушилось. И на губе ярко гнил герпес.

Она неуклюже, по–утиному, шагнула вперед.

Остановилась в двух шагах. До Озы докатилась волна кислой вони.

Оза вжалась спиной в шершавую стену.

— Очнулась? — ласково спросила подземная карга. — Вот и молодец, вот и умница. Попить хочешь?

Пить — тут?

А покушать из унитазика?

— Ты кто? — ошалело спросила Оза.

Бабка улыбнулась.

— Бомжиха, — просто ответила она.

— А… А этот? С кем вы терли?

— В смысле — разговаривали?

— Ну… угу.

— Это сокурсник мой. Пять лет на физмате вместе… — бабка запнулась. — Давно. Шесть геологических эпох назад. Тогда у нас было чему иностранцев учить. Потом он домой вернулся, я тут науку двигала, он там… Теперь вот свиделись. Ломтик счастья под старость… А ты кто?

Оза даже растерялась от такого вопроса.

— Ты что, телевизор не смотришь?

Бабка добродушно, уютно засмеялась. Ну точно — домик в деревне. Только засраный.

— Вот наши телевизоры, — сказала она, похлопав ладошкой по замотанной в растрепанную ветошь капающей трубе.

— Гонишь… — потрясенно сказала Оза.

— Сообщить–то про тебя кому? Дом–то твой где, девочка?

— Да я… Да я звезда! Я чуть не стала лицом прокладок Easy–Lazy!

Бабка задумчиво наклонила голову набок. Точно курица. Долго молчала, что–то соображая.

— Так это тебя за прокладки так?

Оза не ответила. Смотрела на ведьму, не моргая.

— Знаешь, — осторожно сказала бабка. — Вообще–то, лицо — это… у людей…

Замолчав, она подошла почти вплотную к Озе. Озу замутило всерьез. Бабка порылась в лохмотьях у себя на груди, выпростала откуда–то из смердящих глубин маленький крестик и, не снимая с шеи, протянула, на сколько цепочки хватило, в сторону Озы.

Ну, точно фанатичка, с бешенством подумала Оза. Сейчас зомбировать начнет. Теперь понятно, на кой я сектантам понадобилась. Оза много читала в сети про зомбирование. Поддашься — прощай, свобода.

— Вот что я тебе скажу, — проговорила вонючая ведьма. — Господь милостив. Я, как тут поселилась, это точно поняла. Поцелуй крестик и покайся немножко. Ну немножко совсем. Скажи: Господи, не то я делаю, но ты верни мне лицо человеческое.

Целовать?

Губами? Вот то, что висело под ее тухлой рваниной? Касалось зловонной дряблой кожи, наверное, теплое от нее?

А вши–то, вши?!

Бабка сделала еще шаг.

Оза ничего не успела подумать — сработали отвращение и гадливость. И страх. Ее руки сами пружинисто взлетели и отпихнули бабку что было сил.

А та оказалась неожиданно легкой. Будто наполовину состояла из намотанного вкривь и вкось тряпья, а живая сердцевинка под многослойными лохмотьями была девичьи стройной. Лицо бабки потешно исказилось от удивления; размахивая руками в тщетных попытках удержать равновесие — серой молнией брызнул в сторону на лопнувшей цепочке крестик — она, заваливаясь, пробежала назад несколько торопливых кренящихся шагов и с коротким глухим стуком приложилась затылком об ту самую капающую трубу. Охнула коротко и бессильно, будто квакнула. И сползла на пол.