Альфина - «Пёсий двор», собачий холод. Том III (СИ)
— Мальчишка он. Как и все мы. — Патруль Охраны Петерберга за окном доказывал торговцу, будто в перевернувшейся его тележке сыскалось что-то не то, что ему дозволено. — Это ж Тимка Ивин.
Метелин нахмурился — заоконные крики изрядно сбивали с мысли.
Ивин. Ивины — богатая купеческая фамилия, три брата, сиротский приют на дому, большие они по купеческим меркам оригиналы.
Купеческие мерки? Так, у префекта Мальвина, купеческого сына, ныне члена Временного Расстрельного Комитета, был некий с детских лет приятель из родной среды — и приятель тот минувшей осенью в Академию вроде как пришёл учиться.
— Тимка Ивин? Постой, кажется, сообразил. Вот когда мы тут все вместе, за сдвинутыми столами сидели, обсуждали, понятно, налог, к нам прибился какой-то мальчик… Ты его ещё в тот раз — дошутился, в общем… Хочешь сказать, это он Твирин? Опять насмехаешься?
Хикеракли развёл руками.
— Не расхотел крови?
— Вздор какой, чепуха. Не бывает так, Хикеракли. Вчера мальчишка мальчишкой, а теперь, так скоро…
— Посмотри на себя, Саша. Посмотри на меня. Да не криви морду, лучше посмотри. Видишь? Ведь можно же вместо Твирина любого… Да если ты пойдёшь стрелять, то и тебя можно! У тебя ж есть жизнь, как говорится, новая, другая, вот её и живи. А на нас не гляди.
— На вас не захочешь, а всё равно смотреть будешь — столько шуму.
— Э, пустое это. Ты налил? Мо-ло-дец… Дай-ка я тебе лучше сказку расскажу, я сказки шибко полюбил нынче. Ну чего пялишься? Послушаешь — сразу всё и поймёшь. — Хикеракли аж горло водкой прочистил. — Вот-с, значит. Жил на свете мальчик, и были у него… ну, пусть папаша, сват и брат. И всё хорошо, а то как же, и по бабам, как говорится, и пожрать имелось чего. А потом как-то раз приходит к ним из лесу волк… да в деревне они жили, неважно! Приходит, значит, волк. Почему приходит? А потому что такая вот она, волчья суть. И говорит… Ну я тебе диалоги пересказывать не стану, да и не было диалогов, мальчик умный был, сам всё понял, без слов. Волка кормят ноги и такие вот мальчики. Ну поплакал он да и отдал ему папашу. А что? Остальным ведь жить надо. Только волк папашу съел, а сам как был, так и стоит, пуще прежнего зенками сверкает. Не наелся, значит. Дальше всё ясно — сказка ведь, в сказке так и причитается, отдал мальчик свата. У волка слюна течёт, а сам он… даже и не рычит, зачем ему? Мальчик-то умный. В общем, тоже не спасло. Мальчик уже думать начал: может, мол, я что не так делаю? Что это такая за биология, что не нажрётся всё тварь? Ну а с другой стороны — ты двоих человек уже ему скормил, умник, давай теперь ещё, как говорится, по-реф-лек-си-руй! Ясен пень, не рефлексировал. Поплакал-погоревал да и скормил волку брата. Тот облизнулся — только косточки хрустнули.
На том он потух и занялся рассматриванием света сквозь рюмку, приняв вид самый безучастный.
— И каков же финал?
— Финал? — встрепенулся Хикеракли, будто и правда про Метелина забыл. — Не знаю. Хотел бы, да не знаю.
— Ну и сказки у тебя нынче! Лучше б к прежнему шутовству вернулся. Впрочем, леший даже с этим. Сказке, Хикеракли, полагается внятный финал с изменением одного состояния на другое. Итак, отдал ему мальчик брата… А что волк?
Опять невесело усмехнувшись, Хикеракли взмахнул руками, указывая не то на весь «Пёсий двор», не то и вовсе на целый Петерберг.
— А волк — вот он, Саша.
Хуже извечных разговоров под водку могут быть только разговоры под водку в городе, на который прямо сейчас идёт армия.
— Хикеракли, послушай, — вздохнул Метелин. — Не стану утверждать, будто в полной мере понял твои метафоры, но суть не уловить… затруднительно. Так вот: скоро не будет уже никакой разницы, что по поводу этого всего думаешь… чувствуешь ты — или я, или кто-то ещё. Три дня, а то и два — и Резервная Армия здесь. Я ведь и не офицер, подробностей мне взять было неоткуда. Почти неоткуда. Но даже мне известно: сначала они потребуют открыть им дорогу через казармы и выдать убийц графа Тепловодищева, а в случае отказа — встанут вокруг казарм и будут стоять. Генеральское большинство за неагрессию, вас хотят попросту заморить голодом. Они перекроют вам связь с деревнями, и они уже послали людей вверх и вниз по берегу, чтобы исключить возможность ближнего морского сообщения. А дальним озаботился Четвёртый Патриархат — все европейские порты будут пристально следить за своей контрабандой, поскольку получили самые красочные объяснения петербержских странностей последнего месяца. Включая расстрел наместника и удержание в плену многочисленных европейцев, оказавшихся здесь на момент бунта. Хикеракли, я не хочу, чтобы мой город загибался от голода.
Хикеракли, пока внимал, подобрался и привёл себя кое-как в состояние более сознательное. Прищурился деловито:
— За два-три дня из деревень можно немало еды подвезти.
— Да. Потому я и говорю тебе об этом сейчас. Но и нет тоже. Если Европы не дадут отмашку штурмовать Петерберг, забыв о неагрессии, Резервная Армия будет стоять здесь год, а то и два. Она так медленно движется не столько от снега или отсутствия привычки, сколько из-за необходимости организовать себе снабжение — договорится с Тьверью, договорится с крохотными городками, в которых есть хоть какое-то чиновничество, и оставить офицеров в деревнях, чтобы цепь была непрерывной. Они подготовились стоять здесь год или два. А вы?
— Год? Два? Ваше сиятельство, помилуйте, вся революция месяцочков эдак в пять уложилась, и это ежели по щедрому расчёту! — рассмеялся Хикеракли, и в смехе этом слышалось неверие, какое бывает перед лицом подступившей уже вплотную опасности.
Невозможно сравнивать, но когда полдюжины молодцов в первый раз окружили Метелина, чтобы выразить так своё отношение к кассахам, он тоже не верил. Как это может быть? Ну смешно же, смешно, за такую глупость — и вшестером на одного, не гнушаясь самых подлых ударов? Вот чепуха!
— Сколько лет Оборонительная Армия держит позиции на Южной Равнине? Больше, чем я или ты на свете живём. Да, это другая история, но сама мысль о долговременной мобилизации командованию такой уж новой и дикой не кажется. Однако в командовании раскол — не все согласны обрекать на голодную смерть простых горожан за преступления конкретных людей. Конкретным людям предложат сдаться, — очередная стопка едва не встала поперёк горла. — Всё, что ты мне рассказал про ваши комитеты, указывает на единственный безболезненный выход — застрелить сейчас этого несчастного Твирина, а когда Резервная Армия подойдёт и потребует выдачи преступников, сказать, что преступник был один, самоуправствовал, ни с кем властью не делился, а потому был закономерно застрелен негодующими жителями города Петерберга. Или даже провести расследование и выяснить, что стрелявший — дезертир и сын казнённого графа Метелина. Не думаю, что кто-то с той стороны удивится такому повороту, мне почти в открытую именно это и предлагали, но поклонники неагрессии воспротивились. Мёртвый преступник не утянет за собой остальных, а командование Резервной Армии даже растеряется, ведь формальные требования будут выполнены, но не так, как они рассчитывали. Выдать каких бы то ни было преступников означает признать за собой вину. А предъявление трупа вопрос вины переворачивает: город сам разобрался, сам отсёк свою больную часть, вмешательство Резервной Армии не понадобилось — зачем она вообще, спрашивается, пришла? Вот так конфуз. Я уже упоминал: когда мою кандидатуру рассматривали в качестве лазутчика, я кое-что понял о том, что творится там наверху. Наверху есть те, кто с готовностью поверит в одного-единственного виновника — так, в конце концов, удобней и проще. А вы заново выйдете на переговоры, которые сорвались из-за головы графа Тепловодищева. И никакого голодающего Петерберга. — Метелин посмотрел на покоящийся на столе револьвер: — Неужто тебе кажется несправедливым обмен многолетней осады на жизнь единственного негодяя, который к тому же действительно виноват во многих омерзительных вещах, с городом произошедших?