Патрик О'Лири - Невозможная птица

На решётке грузовика посредине была косая серебристая молния, в его белые крылья были вмонтированы выпученные хромированные фары. Он дважды просигналил.

Дэниел хотел того, другого места. Места, где потерянные вещи были потеряны навсегда. Где люди уходили и никогда не возвращались обратно. Он подумал о своей парикмахерше, Рэчел. Он подумал о своей матери. Точнее, о её фотографиях. Он подумал о своей жене и сыне. Это была жизнь. Это было то, чего он хотел. Место, где люди лгут, и причиняют друг другу боль, и поезда сходят с рельсов, и самолёты падают и разбиваются, и дети учатся бояться, и женщин насилуют, и землетрясения поглощают города, и друзья предают тебя, и каждый день, каждая минута – это чудо, каждая секунда – это волшебство. Не потому, что она хороша, а потому, что она настоящая. И потому, что она кончается. Двадцать часов мучительного переходного периода – и вот Шон вырывается из лона Джулии, покрытый слизью и кровью, ещё связанный с матерью спутанной белой нитью, как воздушный шарик из тех, что продают в цирке, пока его не надули. Его брат, лежащий рядом с ним, или причиняющий ему боль, или насмехающийся над ним, или унижаемый им – но здесь, черт побери. Здесь.

Он хотел этого. Он хотел места, где вещи имели значение. Где вещи имели конец.

Грузовик уже сигналил не переставая. Ещё немного – и Дэниел сможет прочитать логотип на решётке.

Он потерял Джулию.

Он потерял Шона.

Он потерял этого ублюдка Майка.

Все, что имело значение.

Что осталось?

Дэниел глядел на надвигающуюся решётку, думая: жми на педаль. Нажми армагеддонскую кнопку.

Тормоза грузовика уже шипели, и все восемнадцать колёс уже визжали и дымились на асфальте, когда Дэниел почувствовал, как его схватила маленькая рука, развернула и рванула вбок, к обочине дороги. Он ощутил движение воздуха на своём лице, когда грузовик просвистел мимо. И глядя, как он удаляется, увидел, что водитель высунул руку в окно, показывая ему палец.

Тоненький голосок сказал:

– Этот способ не работает, мистер. Ты просто возвращаешься обратно.

До конца дней своих Майк не забудет маленькую женщину и дом, полный колибри.

Старик в молчании довёз его до пригорода Детройта – Ройал-Оук. По дороге Майк поймал себя на том, что не может оторвать глаз от рук Сэма на рулевом колесе. Прекрасные руки, думал он. Добрые руки.

Они подъехали к полуразрушенному зеленому домику с нестриженым газоном, из тех, что торчат как бельмо на глазу, только снижая стоимость участка. И тем не менее в нем было что-то уютное: в стороне от дороги, скрытый рядом одичавших разросшихся кустов; почтовый ящик переполнен непрочитанной почтой; трава проросла сквозь сланцевые плиты, ведущие к затянутой сеткой веранде. Здесь пахло как в джунглях: гнилью. В воздухе стоял вибрирующий гул, словно кто-то пропалывал сад.

Майк помахал на прощание Сэму в его чёрном «линкольне», поднялся по разбитым деревянным ступеням и увидел над дверным звонком жёлтую наклейку: НЕ РАБОТАЕТ. Он постучал в дверь, затянутую противомоскитной сеткой, и хлопья отслоившейся краски осыпались поблекшими изумрудными чешуйками на его ботинки. Дверь, так же как и весь облупившийся дом, не видела кисти с краской уже много лет.

Она вышла из тени, в своём гавайском муумуу всех цветов радуги, напомнив ему монахиню в праздничный день. Лилипутка. Пальцы пухлых ног торчат из жёлтых шлёпанцев. Одутловатые руки. Круглое кукольное личико с чёрной чёлкой и татуировкой между глаз – лишь один раз он видел нечто подобное, в Марракеше: перевёрнутая слеза, стекающая в небеса. Её глаза были абсолютно чёрными, но в них не было ничего пугающего.

– Заходи, – сказала она.

Дверь скрипнула, открываясь, и со стуком захлопнулась за ним – дружелюбный звук. Веранда была забита всякой чепухой: шаткая кушетка, вся в лохмотьях, неустойчивые кипы жёлтых газет, пирамиды старых коробок из-под обуви. Она что, вообще ничего никогда не выбрасывает? Красные птичьи кормушки всех форм и размеров свисали с потолка по углам, как музыка ветра. Чудовищно перегруженный видеоряд. Надо будет потом использовать это.

Едва переступив порог, Майк почувствовал кошачий запах. Все окна стояли нараспашку, и в гостиной, и в столовой. Несмотря на то что лето было в разгаре, ни на одном окне не было жалюзи.

У него было чувство, словно он вошёл в птичью вольеру. Дом был полон колибри. Будто резвящиеся ласточки, птицы были увлечены игрой в салки по каким-то сложным правилам. Он остановился, боясь, что они начнут натыкаться на него, но увидев, что женщина не обращает на них внимания, пошёл следом за ней через комнату в кухню; зеленые струйки, переливаясь, скользили на краю его зрения.

– Лимонаду? – спросила она.

– Спасибо, – сказал он, садясь за стол.

Казалось, дом имел свой собственный климат. Майка не смущало то, что он покинул Харт-Плаза зимой, а здесь был август. Ничто больше не могло его удивить. Очевидно, у птиц были свои законы относительно погоды.

Кухня была наполнена полумраком и порхающими птицами, вспыхивающими, как светлячки, когда они попадали в луч яркого полуденного света, струящегося из раскрытых окон. Колибри затеяли воздушный бой. Мельтешение красочных пятен, низвергающихся и вздымающихся вверх, закладывающих сложные петли и рисующих в воздухе замысловатые узоры. Вибрирующий, почти музыкальный звук их крыльев становился тоном ниже, когда они пролетали мимо – допплеровский эффект. Как им удавалось не сталкиваться?

Огромный чёрный кот величественно вошёл в кухню, словно настоящим хозяином здесь был он, мягко ступая по красно-белым шашечкам пола, и, как заметил Майк, аккуратно ставя подушечки лап только на красные. Кот устремил на Майка взгляд презрительных жёлтых глаз.

Маленькая женщина помешивала деревянной ложкой в кувшине, наполненном дольками лимона. Умиротворяющее позвякивание кубиков льда и стук дерева по стеклу.

Кот описывал бесконечные круги вокруг ног Майка, тот ощущал его мягкое давление на своих лодыжках. Он спросил:

– Вы не боитесь, что он доберётся до птиц?

– Кто, Себастьян? Да что ты, Себастьян любит этих пташек. В отличие от тебя, не так ли, мальчик? – Кот посмотрел на неё снизу. Она хихикнула. – Он, между прочим, очень воспитанный.

Себастьян. Имя звучало знакомо. Кот запрыгнул к Майку на колени и уселся, глядя ему в лицо, в позе сфинкса. Ощущение было такое, словно кто-то положил ему на ноги мешок тёплой глины. Кот пристально смотрел на него своими жёлтыми глазами с кинжальными щёлками зрачков, словно говоря: ты мой.

Хранительница протянула Майку пластиковый стаканчик с узором из подсолнухов – настолько холодный, что жёг пальцы. Он ожидал в очередной раз вкусить совершенство: в совершенстве сладкий и в совершенстве кислый лимонад. Сделав глоток, он получил такой шок, что чуть не поперхнулся. Напиток был совершенно ужасен. О, как это было мерзко! Мерзко в таких смыслах, о которых он даже не подозревал. В нем не было ни единой оправдывавшей его черты.