Павел Когоут - Палачка
— Вот и мне, — продолжал их спутник доверительно, словно пытаясь загладить свою недоверчивость при первой встрече, — пришлось прятаться, пока страсти не улеглись. Но потом моя дорогая Труда, царство ей небесное, сказала: что ты дурака валяешь, Дольфи?! Ты выполнял приказ, да к тому же обеспечил работой целый город! Тогда пошла мода превращать лагеря в музеи. Директорами становились бывшие заключенные, и все те, кто выбрался живыми, так там и шныряли, крови жаждали. Мы-то у себя быстро сообразили, что к чему: не выпустили дело, — подытожил Хофбауэр, открывая стальную дверь, — из рук.
То, что они увидели, даже его, Влка, профессионала, привело в восторг. Современные «точки» ему давно надоели, а средневековые застенки, куда он водил ребят на экскурсии, больше напоминали декорации для сказок. В этом же неприметном зданьице Хофбауэр обработал за два года службы больше клиентов, чем он сам со всеми своими учениками за всю жизнь. Он безотчетно взял Лизинку за руку, словно желая поделиться с ней своим волнением. Вдруг они оба в ужасе замерли.
Им показалось, что они очутились в аду. В нос ударил резкий запах мочи, уши заложило от невыносимого грохота, а со всех сторон к ним рвались, раскрыв пасти, псы, к счастью накрепко привязанные поводками из кабельного провода. Хофбауэр продолжал шевелить губами, пока не догадался, что гости не в состоянии расслышать его слова. Он опустил рубильник на разводном щите сбоку от двери. Эффект был фантастический: свет в помещении потускнел, а рычание перешло в жалобное подвывание. Потом лампочки опять засияли в полный накал — рубильник вернулся в прежнее положение. На бетонном полу огромного помещения лежали десятки псов всех мастей, их била крупная дрожь. Лишь два или три из них кружили, пошатываясь, на своем пятачке, насколько хватало поводка.
— Чтобы добро зря не пропадало, мы здесь оборудовали, — пояснил Хофбауэр, — питомник. Собак, за которыми никто не приходит, мы продаем в основном лабораториям. Перед зарплатой, бывает, макаронники из общаги парочку купят — червячка заморить. А вообще здесь все сохранилось в прежнем виде. Электричество, например, защищало персонал от пациентов, предрасположенных к агрессии.
— Пациенты, — наклонился Влк к Лизинке, — это вроде наших клиентов. Только их вина заключалась в том, что они больны.
— Это вы, — уважительно кивнул старик, — очень точно выразились. Сейчас снова начинают понимать, что эвтаназия — не преступление, а в высшей степени полезный для общества акт. Дебилы и умалишенные опасны и в мирное время. Впрочем, из больниц и домов призрения к нам поставлялось меньше половины, большая часть из тюрем и лагерей. Процедура проходила для всех без исключения быстро и безболезненно. Фу!
Это «фу» относилось к немецкой овчарке, которая пришла в себя после, шока и снова принялась было лаять; он без всякой опаски погладил ее по морде и подвел гостей к двери напротив, почтительно поворачивая к ним на ходу свой, несколько смахивающий на птичий, профиль.
— Наш музей все еще не оформлен окончательно, потому что зеваки нам как-то ни к чему. Я сопровождаю гостей только при особых визитах. К таковым, — поспешил он поклониться, — относится и ваш.
Хофбауэр уже догадался о профессии Влка и проникся к нему уважением, но сейчас, казалось, его учтивость адресовалась прежде всего Лизинке. Влка это и обрадовало, и в то же время неприятно кольнуло. В соседнем подвальном помещении с бетонными стенами Хофбауэр продемонстрировал им сохранившееся оборудование для двух процедур. Лежачих пациентов — на буйных надевали смирительные рубашки, тихих заворачивали в простыню — укладывали на стол, обитый жестью; при нажатии педали из стола выезжали три иглы, и как минимум одна из них вонзалась в сердце, протыкая его насквозь. У ходячих же, так сказать, "снимали мерку": сперва, чтобы они ничего не заподозрили, их ставили на весы, а потом подводили к металлической подставке и прижимали спиной к планке с делениями; за ней на уровне затылка скрывался пистолет с глушителем.
Влк хотел было спросить о назначении шести крюков, помеченных римскими цифрами от I до VI, которые торчали из потолка у самой стены. Они напоминали ему казенную «вешку» (даже длинная, перевернутая сейчас лавка стояла на месте), но такое маленькое расстояние от стены показалось ему непродуманным. Хофбауэр тем временем громко сетовал, что перед самой капитуляцией в панике взорвали примыкающий к лагерю крематорий. Его пропускная способность, правда, была невелика — сто единиц в день; как раз столько процедур полагалось по норме. Но именно эта его камерность и неприметность сослужили бы сегодня добрую службу и делу Хофбауэра, и городу. А так приходится таскаться в окружной центр не только с каждым преставившимся дедулей, завещавшим себя кремировать, но и с каждой псиной: собак там сжигают в паузах, пока совершаются христианские обряды, но дерут за это совсем не по-христиански.
Беседуя, они вышли во дворик с неплохо сохранившимся бетонным покрытием. Теперь Хофбауэр все чаще обращался к Лизинке. Окрыленный ее сосредоточенным вниманием, он пустился вспоминать такие подробности, которые, казалось бы, неминуемо должен был занести песок времени. В его рассказе ожила поучительная история о простом санитаре из местной больницы, отец которого, по имени Хайни, служивший в полевой жандармерии, пал смертью храбрых в первую мировую, а брат-гестаповец служит на территории, отвоеванной в нынешнюю, вторую. И вот именно этот молодой человек, вовсе не агрессивный по натуре, первым осознает значение "умерщвления во избавление от страданий", пропагандируемого новым, прогрессивным режимом. Он принимается за дело в тех случаях, когда умывают руки консервативные и трусливые врачи: бегает по родственникам обреченных пациентов и так убедительно разъясняет гуманную сущность эвтаназии, что никто от нее не отказывается. Затем, проконсультировавшись со специалистами, он разрабатывает комплекс процедур и начинает действовать. Каждый день производится ровно столько трупов, сколько кремаций он забронирует по округе. Уже через месяц освобождаются две трети больниц, теперь их можно использовать как лазареты, и он, Адольф Хофбауэр, становится знаменитым. Ему поручают обработать весь юг страны, и тут он начинает помогать родному городу: местные землевладельцы с выгодой продают свои участки, предприниматели разворачивают строительство, ремесленники поставляют оборудование, торговцы и трактирщики процветают. Адольф Хофбауэр окружен всеобщей любовью и уважением. Его лагерь не может сравниться с гигантами, утилизирующими целые народы и расы, но свою задачу он выполняет исправно, более того: когда поток стариков, чахоточных, больных раком иссякает, сюда начинают поступать на излечение уголовники-рецидивисты. Вероятно, случались и накладки, когда начальство подбрасывало с партией пару-тройку политических, но он-то за это ответственности не несет, он даже не попал в списки военных преступников и смог остаться в родных местах. Показания же нескольких бывших узников, проживающих за рубежом и откликнувшихся на ту злосчастную статью, ничем ему не грозят: если потребуется, весь Хольцхайм-Нихаузен подтвердит: Адольф Хофбауэр невиновен! Поэтому он смотрит вперед, равно как и оглядывается назад, с чистой совестью и с непоколебимой верой в то, что время все расставит по местам.