Наталья Баранова - Легенда об Иных Мирах
Контрабандист слегка нахмурился, налил себе полный бокал и осушил его одним глотком.
– Далее, – рыкнул он, – вы знаете более, нежили мне сейчас сказали. Но я не люблю, когда меня водят за нос.
– Далее, корабль уходит в полёт без вооружения, которое планируют поставить потом. После того, как будут выяснены ходовые качества и манёвренность. То есть, практически беззащитным.
– Вы не пытались сказать об этом кому-нибудь там, в Лиге?
– Кому?
– Той же Гресси?
– И как вы себе это представляете? Она меня не знает, мой друг. Лучше вам предупредить её, вы с ней общались, если не решаетесь ей помочь иначе.
Певец слегка улыбнулся, поняв, что контрабандист смотрит на него широко раскрыв глаза.
– Ну да, – признался он. – я видел кому, когда и где вы передали камни Аюми. Но толика осторожности никогда и никому ещё не вредила, верно? Я просто за вами немного последил. Мера предосторожности и только...
Он вздохнул, уронив голову на грудь. Можно было забыть этот разговор, поставив на нём точку и вернуться назад. В своё убежище, в свою нору, затаиться и вновь ждать. Только почему-то сделать этого не мог.
Он вспомнил резкую маленькую женщину с манерами мальчишки, занозистым характером, и явным талантом. Она была хорошим пилотом, чудесным пилотом, уступая немногим мужчинам, а многим не уступая вовсе. И было жаль её, оттого, что, понимая, он не мог отвернуться от того факта, что Локита не забудет ей, не забудет, и не простит камней Аюми, вернувшихся домой, на Софро.
Вздохнув, он качнул головой. Если б удалось встретиться с Имрэном, то одной проблемой стало бы меньше. Хотя бы потому, что Имри – это Имри, и у него был дар внушить оптимизм и веру в успех, которая его самого иногда покидала. Имрэн, что был так похож на юного мальчишку, с буйными, развивающимися по ветру патлами, полным отсутствием официоза и своеобразной смесью доброты и колкого резкого юмора. И потому, что Имрэну так легко и просто можно рассказать всё.
Посмотрев на датчики скорости и гравитометры, Ареттар включил прыжковый двигатель. Наступала пора. Расслабившись, он откинулся в своём кресле и по привычке прикрыл глаза.
Он не любил эти маленькие мгновения между жизнью и смертью, бессознательно опасаясь того, что всё пойдёт не так, и тогда не защитит и не убережёт никакая спасательная капсула самой совершенной конструкции. Впрочем, на этом корабле ничего подобного не было. Империя не особо пеклась о тех, кто летал на этих кораблях, рабочей силы и воинов всегда было в избытке, и что может значить смерть десятка подданных там, где всегда можно найти лишнюю сотню?
Сквозь прикрытые веки просочилась вспышка света, потом наступила тьма. Тьма тянулась целую вечность, хоть и не была полной, перед внутренним взором словно крутился хоровод ярких, оранжевых звёзд. Потом они отодвинулись прочь, растаяли, и следом вновь пришла вспышка света. Нехотя разлепив веки, Ареттар усмехнулся. На дисплее высветился запрос диспетчерских служб Ирдала.
Мужчина медленно шёл по мосту, перекинутому с одного острова на другой. Мост висел достаточно высоко над водой, так что под ним могли пройти скутеры и катера, и даже парусники, которых много виднелось окрест. Море не было здесь глубоким, было тихим, прозрачным, спокойным, мелкая волна колыхала воду. Море казалось не синим, а зеленоватым, синим оно становилось вдали, у горизонта, там, где соприкасалось с небом.
Он любил Кор-на-Ри, город, расположенный на семи островах, соединённых друг с другом целой системой мостов, мосточков и тоннелей, проложенных под морским дном. Этот город был тих, от него веяло каким-то провинциальным уютом и спокойствием, чем-то милым и домашним. Этот город был знаком, были знакомы пляжи и улочки, белое здание порта, фонтаны на улицах, зелень парков, прохлада его вечернего бриза. Были знакомы шпили, сияющие огнями на вершинах центральных зданий.
Засунув руки в карманы брюк, он медленно шагал, наслаждаясь каждым шагом. На Ирдале он тоже не был целую вечность. А, очутившись здесь, понял, как цепко держит память и прошлое. Он помнил каждый изгиб улиц, фонтаны, сады, быстрый ирдалийский говорок, к которому так несложно оказалось вернуться. Здесь он не был чужим, был таким как все или таковым казался. К нему не приглядывались, не оборачивались вслед. Здесь много было лиц такого типа, как у него, много было высоких людей. И он только радовался этому. Здесь он позволил себе чуть расслабиться, насладиться свежестью утра.
Под ногами шелестел океан, доносился тихий звук волн, целующих песок пляжей, в небе текли редкие лёгкие облака, сияло солнце. Именно таким он когда-то запомнил Кор-на-Ри. Именно таким увидел его вновь.
Он прошел по набережной, ступил на мощёную тропу там, где заканчивался пляж. Тропинка привела его к дому, спрятавшемуся за одичавшим садом. Подойдя к крыльцу, он постучал в дверь, но, как и вчера, этим утром никто не поспешил откликнуться на его стук. Вздохнув, он обошёл дом кругом.
В Кор-на-Ри существовали такие уголки, неподалёку от оживлённых улиц, стоило лишь чуть отойти в сторону и ты попадал на необитаемый остров, сюда не доносился шум и гул, царила тишина, нарушаемая лишь пением цикад, да жужжанием шмелей. И казалось, что нет никого рядом – только ты и этот заброшенный сад, небо и море невдалеке. От дома уходила под невысокий обрыв тропка, он спустился по ней на пляж, золотящийся под утренними лучами солнца.
Море манило, он скинул одежду, вошёл в воду и поплыл, равномерно и неспешно рассекая волну. Он почти забыл это ощущение – прикосновение ирдалийского океана к коже. Оно казалось ему особенно нежным, нужным, ласкающим. Тело словно пело в ответ волнам. Такого ощущения не рождалось больше нигде. Он перевернулся на спину и закрыл глаза, но даже сквозь прикрытые веки чувствовал, как солнечные лучи касаются кожи. Только здесь удавалось полностью расслабиться, только здесь приходило ощущение полного покоя и умиротворения. Он мог бы сказать, что это оттого, что Ирдал – его дом, но не хотел лукавить.
Он помнил совсем другой мир, в котором прошло его детство, отца, про которого иногда за глаза, говорили, будто он – сумасшедший. Там, на родине, не стремились понять тех, кто отличался от других, налепляя обидный ярлык, но отца это, как будто, совершенно не трогало.
Говорили, что он пришёл в селенье больным, голодным, почти ничего не понимающим из того, что происходило вокруг. Отец был не таким как все, у него были рыжие, коротко стриженые волосы, светлая кожа, пальцы, словно не знавшие грубой работы.
Он был странным. И, даже, говорил как-то по особенному, быстро и не пришёптывая. Вечерами он долго смотрел на звёзды, словно выискивая среди них что-то, о чём знал он один. Иногда улыбался, словно что-то найдя. Говорил непонятные вещи.