Юрий Козлов - Ночная охота

— Они… в чем? — спросил у Золы.

— Это шапочки брокеров, так положено, — шепотом ответила Зола.

Короб наконец опустился на сцену. Аплодисменты и крики достигли высшей точки неистовства. Вдруг вспыхнули прожекторы, и короб как будто взорвался сверкающими осколками. Оказывается, борта короба-лодки были инкрустированы монетами. Антону приходилось держать в руках монеты, но никогда — такие новенькие и яркие. «Свободной монетарной экономике слава-слава-слава!» — яростно проревел зал.

— Это и есть президиум? — кивнул на спустившееся с потолка сооружение Антон. — Зачем они там сидят?

Зола не ответила. Она аплодировала. Президиум стоял на сцене прямо напротив. Задняя его — высокая — стенка была особенно густо уснащена монетами. Антон обратил внимание, что монетки по этой высокой задней стенке президиума как бы двигаются, более того, ощутил в их движении некий, подавляющий волю и мысли, ритм. Антон забыл про все на свете, неотрывно следя за бегущими, сливающимися в ослепительно яркую точку монетками. Это было совершенно невозможно, но ему вдруг показалось, что ослепительная точка разрастается, превращается в подобие «электронного человека», только не человека, а — зверя — толстого, подвижного, с рогами и кривой, нагло ухмыляющейся мордой. Антон с трудом прогнал наваждение. Он приветственно махнул рукой Конявичусу, но тот никак не отреагировал. Если Зола спящим взглядом смотрела в президиум, Конявичус не менее спящим взглядом смотрел в зал. Коллективный сон начал надоедать Антону.

Но вот Ланкастер поднял руку вверх. Крики и аплодисменты смолкли. По рядам монет пробежала последняя, как дрожь, искра, президиум как бы выпалил в зал трассирующими пулями, после чего потускнел. Все опустились. На лица вернулась прежняя серьезная неулыбчивость.

— Господа! — произнес Ланкастер. — Мы собрались в знаменательный день, чтобы обсудить, как нам жить и работать дальше.

Видит Бог, в этой фразе не было ничего примечательного, однако вновь вспыхнули аплодисменты, едва ли не более яростные, чем когда рассыпающая огни лодка президиума сплывала с темного потолка. «Великому Ланкастеру — защитнику свободы, слава!» — понеслось по рядам. На сей раз капитану пришлось успокаивать зал гораздо дольше.

— Необходимо радикально ускорить процесс проведения реформ, господа!

И вновь оглушительная, опустошающая сознание овация.

Ланкастер молчал ровно столько, сколько она длилась. Смотрел в зал приветливо и доброжелательно. Точно так же он недавно смотрел на Антона, гоняя по его переносице красное лазерное пятнышко.

— Господа, — задушевно продолжил капитан, когда овация вынужденно иссякла. — Если вы не перестанете аплодировать каждому моему слову, мне придется вас расстрелять через одного, господа.

На мгновение в зале установилась полная тишина. По рядам побежал неуверенный смех. Хотя первоначально на лицах возник ужас. Внутренне эти люди были готовы принять и такую участь. Смех окреп. Расстрелять через одного за несмолкающие аплодисменты — это действительно смешно! Отчего-то Антону показалось, что если бы Ланкастер вздумал осуществить свою угрозу, оставшиеся в живых, не говоря о мертвых, нисколько бы на него не обиделись. Впрочем, аплодировать перестали, словно ладони у всех в одночасье покрылись язвами и гнойниками.

Ланкастер без помех закончил выступление, но что он хотел сказать, Антон не понял. В выступлении капитана не было ни слова о смерти предыдущего главы администрации, о двухдневных кровопролитных боях, о том, что по правую руку от него сидит вождь бандитов. Происшедшее уложилось в нейтральные определения, вроде «народное волеизъявление», «торжество свободы», «укрепление демократии», «продолжение политики реформ».

— За работу, господа! — завершил выступление Ланкастер. — Только добросовестной, самоотверженной работой на ниве свободы, демократии и рынка мы сможем оправдать оказанное нам доверие народа. Перед нами стоят ответственнейшие задачи, и мы должны их успешно решить!

«Кто может оказать доверие Ланкастеру, кроме самого Ланкастера? — подумал Антон. — Какую самоотверженную работу будет делать розовый старик? — покосился на временно притихшего соседа. — Какие такие ответственнейшие задачи должны решать эти сволочи в зале? О чем он? — Антону показалось, что потусторонний болотный мир, откуда он выбрался по копью Дон Кихота, более реален, чем этот — с аплодисментами, золотым президиумом, непонятными речами.

— Не обращай внимания, — не укрылась его растерянность от Золы. — Сейчас они поменяют шапки!

И действительно, сидящие в президиуме вдруг оказались в старинных военных фуражках с серебристыми кокардами: надменного вида носатая птица одной когтистой лапой попирала пятиконечную звезду — символ коммунизма и тоталитаризма, другой — толстенную книжку под названием — Антон сумел разглядеть со своего второго ряда — «Талмуд-Капитал».

В президиуме встал Конявичус. Его встретили стремительно взлетевшими и тут же опавшими аплодисментами. Зал принял к сведению предупреждение капитана. Конявичус внимательно оглядел сидящих. Фуражка определенно была ему велика. Голова Конявичуса под фуражкой двигалась быстрее, чем сама фуражка. Антон подумал, что если бы у носатой птицы была третья лапа, она бы непременно вцепилась в волосы Конявичуса. Еще он подумал, что если Конявичус задаст вопрос: есть ли тут литовцы? — зал хором ответит: «Мы тут все литовцы, Конь, если, конечно, капитан Ланкастер не возражает. Если же возражает, не обессудь, Конь, мы будем тем, чем прикажет капитан Ланкастер».

Но Конявичус не стал задавать никаких вопросов.

— Дамы и господа, предприниматели и госслужащие, армейцы и спецназовцы, законодатели и товарищи! — зычно пролаял Конявичус — Доблестные вооруженные силы, воспитанные одним из величайших героев современности, защитником свободы, демократии и рыночной экономики капитаном Ланкастером, клянутся и впредь надежно охранять труд и покой граждан провинции. Окруженная любовью-заботой народа и государства, армия и впредь будет оставаться несокрушимым гарантом свободы, демократии, рынка и закона. Работайте и спите спокойно, дамы и господа, ваши труд и сон под надежной защитой и охраной! — Конявичус скосил из-под фуражки глаза. Конечно же, он читал по бумажке. — Почему это дальше на диалекте? — недовольно спросил он.

В зале зашелестели смешки. Конявичус, не таясь, поднес бумажку к самым глазам:

— Армия и народ едины! Армия и правительство едины! Армия и демократия едины! Армия и свобода едины! Армия и рыночная экономика едины! — перевел дух. — Да здравствует один из величайших героев современности капитан Ланкастер!