Мэри Расселл - Дети Бога

Пережив этот момент, Таксаю продолжила:

— Моя госпожа спрашивает: «Что может совершить человек, чьи союзники объединены с ним силой любви и преданности?» Намного больше, полагает моя госпожа, нежели те, кто одинок в мире, чьи отцы — препятствия, а братья — соперники, чьи сыновья жаждут их смерти; чьих сестер и дочерей используют, дабы привязать подданных, купить ранг или умиротворить врагов. — Она сделала паузу. — Моя госпожа спрашивает: «Мне продолжать?»

Молча Верховный сделал глубокий вдох, затем поднял голову.

— Таким образом, моя госпожа Суукмел советует Верховному: во-первых, да возьмет он мудрость и умение от каждого умного и талантливого, но в особенности от тех, кто плохо отвечает статусу своих предков, ибо в этих людей Верховный сможет вселить такую преданность, какую моя госпожа Суукмел по доброй воле дарит своему мужу, предоставившему ей столько свободы, сколько может желать честная женщина. Далее она советует: да возродит Верховный обычай древних Верховных Инброкара, старый, как самые старые песни, и заведет себе гарем из третьерожденных женщин, чтобы те вынашивали его детей, которых затем кастрируют и вырастят без права на наследство. Их статус не будет угрожать будущему детей его юной палкирнской невесты, и таким образом выгоды союза с востоком сохранятся. Моя госпожа спрашивает: «Мне продолжать?» Китери больше не смотрел на нее, но сказал:

— Продолжай.

— С позволения Верховного моя госпожа Суукмел говорит: «Свободнорожденные дети гарема смогут когда-нибудь плясать при дневном свете и в сиянии солнц, способствуя исполнению желаний их отца лучше, чем он может вообразить». Моя госпожа говорит: «Пусть Верховный подумает, кого среди его детей следует учить новым песням». Отправьте этого ребенка к госпоже Суукмел на воспитание, поскольку в этом она будет вашим партнером, а такое дитя может стать мостом между тем, что есть, и тем, что может быть; Моя госпожа спрашивает: «Мне продолжать?»

— Да, — молвил Верховный, но из того, что рунао сказала затем, он услышал очень мало.

Хлавин ощущал в сознании горячий ветер внутреннего дворика, видел в мыслях, как вкрадчивый ветерок трогает края шелковой палатки и поднимает просвечивающую ткань на ширину ладони, приоткрывая ступни — нежные, как воздух на рассвете. Представлял себе лодыжки, открывшиеся на миг, — с крепкими костями, безупречной формы, в кольцах и драгоценностях. Воображал, каково было бы взять то, чего он жаждет, а не то, что она предлагает…

Искренность. Союз. Ум, равный его собственному. Не все, что он хочет, но все, как Хлавин понимал, что она может ему дать.

— Скажи своей госпоже, что молва не преувеличивает ее достоинства, — произнес Хлавин Китери, когда рунао умолкла. — Скажи ей, что…

Он встал и посмотрел прямо на Таксаю.

— Скажи… что я благодарю ее.

«Джордано Бруно»

2063, земное время

— В детстве я хотел быть террористом, — сказал Джозеба Уризарбаррена. — Это было семейной традицией — обе мои бабушки состояли в ЭТА… Теперь лучше?

— Да, — выдохнул Сандос.

— Хорошо. Давайте другую.

Протянув другую руку, Сандос позволил баску поддержать ее коленом.

— Это не всегда срабатывает, — предупредил Джозеба, большими пальцами прощупывая пространство меж двумя длинными костями, пока не достиг места, где мускул истончается в сухожилие. — Когда мне было восемь, мой дядя потерял большую часть правой руки. Знаете, как называют ситуацию, когда бомба взрывается слишком рано? Преждевременный демонтаж.

Сандос отрывисто рассмеялся, и Джозеба довольно ухмыльнулся. Даже одурманенный лекарствами, Сандос находил игру слов забавной, хотя прочие формы юмора от него ускользали.

— Тетя считала, что он притворяется, желая вызвать сочувствие, — сказал Джозеба, теперь нажимая сильнее. — Мертвые собаки не кусаются, говорила она. Руки ведь больше нет. Как может болеть то, чего нет? А дядя говорил: «Боль реальна, словно Бог. Незримая, непостижимая, могущественная…»

— Стерва, с которой приходится жить, — дрожащим голосом прошептал Сандос. — В точности, как ваша тетя.

— Тут вы правы, — охотно подтвердил Джозеба, склонившись над его рукой.

Подправив положение больших пальцев, он усилил нажим, слегка удивляясь, что оказался в этой ситуации. Он поднялся в два часа ночи, пошел в туалет и наткнулся на Сандоса, расхаживавшего по общей комнате, точно зверь по клетке. «Что стряслось?» — спросил Джозеба и в ответ услышал раздраженное рычание. Сандос был не из тех, кому легко помогать, но, как знал Джозеба по своему опыту, как раз такие больше всего нуждаются в помощи.

Опасаясь, что лишь оставит синяк, и умирая от желания отлить, Джозеба уже собирался сдаться, когда услышал взрывной всхлип.

— Да? — желая убедиться, спросил Джозеба, прежде чем расслабить пальцы.

Сандос не двигался — глаза закрыты, лицо напряжено, дыхания нет. Знакомый с этим состоянием, Джозеба сидел тихо; его дяде всегда требовалось несколько минут, дабы поверить, что боль действительно ушла. Наконец Сандос выдохнул воздух и открыл глаза. Похоже, он был изумлен, но сказал:

— Спасибо.

Затем, моргнув, сел прямее и отодвинулся к спинке стула, убирая руку.

— Я не знаю, почему так получается, — признался Джозеба.

— Возможно, прямое давление на нерв в верхней части конечности прерывает блуждающие сигналы? — все еще чуть прерывистым голосом предположил Сандос.

— Может быть.

И даже если это лишь сила внушения, оно работает, работает.

— Если б вы сказали раньше, я мог бы помочь еще тогда, — проворчал Джозеба.

— Откуда мне было знать, что в вашей семье имелись бомбисты-недоучки? — резонно возразил Сандос, дыша уже ровнее.

— Мой дядя обычно плакал. Просто сидел и плакал, — сообщил Джозеба. — А вы расхаживаете.

— Иногда. — Пожав плечами, Сандос отвел взгляд. — Раньше лучше всего помогала работа.

— Сейчас вы не работаете, — заметил Джозеба.

— Похоже, работа мне теперь до лампочки. Обычно помогает квелл — ведь боль связана со страхом. Но в этот раз было скверно.

Уже с трудом контролируя мочевой пузырь, Джозеба встал.

— Вам никогда не приходило в голову, — спросил он, прежде чем направиться в туалет, — что заутреню придумали старые монахи, старадающие простатитом? Все равно нужно вставать, а заодно можно помолиться, верно?

С этим Джозеба и потопал прочь, точно медведь. Но когда он возвращался через общий зал, чувствуя немалое облегчение, Сандос все еще сидел в здешней темноте. «Если б он не нуждался в компании, то вернулся бы в свою каюту», — подумал Джозеба. Решив попытать счастья, он сказал: