Нил Шустерман - Обделённые душой

— Что пьёшь? — интересуется Лев.

Уна вздрагивает при звуке его голоса.

— Ох... Элина называет это téce’ni hinentééni — «Ночное восстановление». Успокаивает душу и тело. Думаю, основные составляющие — ромашка и женьшень.

— Мне не осталось?

Она наливает ему чашку, и Лев ждёт, наблюдая, как листья разбухают, всплывают и опускаются вместе с остывающей водой. Уна сидит напротив; молчание не тяготит её. Единственный звук, нарушающий тишину — мягкое похрапывание Грейс, спящей на диване у дальней стены. Обычно Леву молчание тоже не причиняет неудобств, однако сейчас между ним и Уной витает нечто, требующее выяснения.

— Кажется, Пивани догадался, что это ты выстрелила? — полувопросительно говорит он.

Уна остаётся совершенно невозмутима при этих словах Лева, лишь продолжает медленно потягивать чай.

— Я оскорблена твоим обвинением, маленький братец, — молвит она наконец.

— Я всегда уважал тебя, Уна. Уважай же и ты себя — не лги.

Она смотрит на него долгим взглядом. С десяток разных эмоций успевает смениться в её глазах, прежде чем она ставит чашку на стол и произносит:

— Пивани знает. Я уверена. С чего бы ещё ему приводить вас сюда и брать с меня обещание охранять вас? — Она переводит взгляд на стоящую рядом винтовку. — И я буду охранять. Даже если придётся защищать вас от себя самой.

— Почему? — спрашивает Лев. — Почему ты выстрелила?

— Почему? — передразнивает Уна, постепенно заводясь. — Почему, почему, почему! Вечно один и тот же вопрос! Я тоже всё время спрашиваю «Почему?», а в ответ слышу только шелест листьев и чириканье птиц, вьющих гнёзда.

Лев не произносит ни звука. В глазах Уны слёзы, но она не позволяет им пролиться.

— Я сделала это, потому что где бы ты, Лев, ни появился, начинают твориться страшные дела. В первый раз следом за тобой пришли орган-пираты и забрали Уила. А теперь ты привёл сюда самого знаменитого из всех беглых расплётов. Я хотела, чтобы тот выстрел заставил Таши’ни взяться за ум и прогнать вас куда подальше. Но мой поступок обратился против меня.

— Ты же говорила, что хочешь, чтобы я остался.

— Я хотела, чтобы ты остался, и я не хотела этого. Хочу — и не хочу. Сегодня был плохой день. Сегодня я хотела, чтобы ты и твои друзья убрались.

— А сейчас?

— А сейчас я сижу и пью чай. — И она снова принимается молча потягивать из чашки.

Лев может понять эту двойственность Уны, хотя ему и больно. Кого сейчас предаёт Уна: Лева — за то, что хочет, чтобы он ушёл, или себя — за то, что сама не в силах уйти отсюда? Уна наклоняется к нему, и Лев, неожиданно для себя самого, отстраняется, чтобы сохранить дистанцию.

— Маленький братец, ты — вестник несчастья, — говорит она. — И в одном я уверена так же точно, как в том, что мы сейчас сидим здесь: надвигается ещё бóльшая беда.

Камю Компри поражён и очарован тем, как музыка может изменять мир. Всего несколько простых аккордов — а помощнее термояда! Вот это топливо и подпитывает его в пути. Музыка соединяет фрагменты его памяти в одно целое, словно звёзды в созвездии. «Соедините точки линиями и увидите полную картинку».

В этот самый момент Кэм, пробираясь сквозь частый сосновый лес в полутора тысячах миль от уютного таунхауса в округе Колумбия, раздумывает, чем сейчас занимается Роберта. Наверняка своим любимым делом — оценивает потери. Интересно, призовёт ли она себе на помощь Инспекцию? Кэм ведь теперь что-то новенькое, до сих пор не слыханное — беглый «сплёт». Он такой же человек вне закона, как и те, кого ищет. Это и страшит его, и воодушевляет.

Если он прав, и Риса находится в резервации арапачей — что она скажет ему? Что он ей ответит? И что он станет делать, встретившись лицом к лицу с Коннором Ласситером? Как ни планируй, а в решающий момент всё равно будешь не готов.

Когда опускаются вечерние сумерки, Кэм сталкивается кое с чем совершенно необычным, однако полностью ожидаемым: перед ним в обе стороны тянется бесконечная каменная стена тридцати футов в высоту.

Поначалу она кажется непреодолимой, однако, подойдя ближе, Кэм различает сланцевые выступы между гранитными плитами облицовки. Может быть, это всего лишь украшение, но, похоже, оно призвано не только радовать глаз. Чем дольше Кэм всматривается в них, тем яснее ему становится, что эти выступы содержат в себе послание. И оно вещает: «Дальше ни шагу... разве что твоя нужда так велика, что высота стены тебе не помеха».

Кэм оценивает взглядом выступающие камни и начинает восхождение. Это оказывается делом совсем не лёгким. Должно быть, получить у арапачей убежище может только тот беглец, который выдержит испытание. Наверняка, думает Кэм, были и такие, что сорвались и погибли. Интересно, сколько.

Над верхним краем стены солнце, до того скрытое за гранитными блоками, бьёт ему в глаза с такой силой, что Кэм едва не теряет опору. Он-то думал, что светило уже скрылось за горизонтом, на самом же деле оно всё ещё цепляется за верхушки деревьев. А вдруг кто-нибудь заметил нарушителя границы? Правда, поблизости явно никого нет, по обе стороны стены сплошной лес; зато в отдалении расположен посёлок. Кэм видит ущелье, дома, словно бы вырубленные в его склонах. Эта местность ему знакома! Или, во всяком случае, какая-то его часть знает, куда он попал.

Юноша слезает вниз и направляется к посёлку.

Кэм доходит до края леса уже в полной темноте. Посёлок выглядит одновременно модерновым и чудесно старомодным. Дома сложены из белого необожжённого и коричневого кирпича; тротуары не асфальтированные, а дощатые — из красного дерева. Повсюду дорогие автомобили, и тут же рядом — коновязи. Арапачи живут по принципу: «Мы выбираем технологии, а не они нас».

Посёлок невелик, но не так уж и мал, жизнь здесь с наступлением темноты не замирает. Рестораны и молодёжные заведения в центре гостеприимно сверкают огнями и полны посетителей. Кэм избегает их — он выбирает одну из деловых улиц с банками и другими учреждениями, закрытыми в это время суток. Редкие прохожие говорят ему «добрый вечер» или «tous» — должно быть, решает Кэм, это то же самое по-арапачски, но он не уверен, поскольку в его языковом центре Уил Таши’ни не представлен. Кэм отвечает на приветствия. Он тщательно следит, чтобы капюшон его тёмной куртки был низко надвинут, так что волосы и лицо остаются глубоко в тени.

Уил Таши’ни должен помнить эти улицы. Кэму большинство этих воспоминаний недоступно — они теперь часть других людей. То, что досталось ему, больше похоже на принесённый ветром едва различимый запах. Этот аромат памяти кружится в нём, завивается вихрями, толкает его в направлении, неосознаваемом мозгом, но юноша безоглядно доверяется ему.