Анатолий Ириновский - Жребий

— Ну что, легче стало? — спросил Зуев, когда Нетудыхин уселся против него.

— Легче — не легче, но я подкрепился.

— Хреновое твое дело, Тимофей Сергеевич, — как бы даже с сочувствием сказал Зуев. — Ладно, пошли дальше… Анекдоты — это ж только начало. Хотя и докладывают нам, что ты, мол, сочиняешь их сам, но я сомневаюсь в этом. Для анекдотов нужно иметь особый дар, который у тебя, судя по твоим стихам, отсутствует. Это, правда, только мое мнение. А вот рассказы антисоветские ты пописываешь. Зачем, спрашивается? Хочешь их издать там, за бугром, как это сделали Даниэль и Синявский? Но ты же прекрасно знаешь, чем это у них кончилось.

— Никаких антисоветских рассказов я не пишу. Я пишу стихи. Ну, иногда не-большие заметки или статейки для нашей областной сплетницы. Рассказами это назвать никак нельзя.

— Нет, Тимофей Сергеевич, я имею в виду конкретную вещь и с конкретным за-головком — "Сюрприз пятидесятилетию". Написан тобой такой рассказ?

Это был совершенно ошарашивающий вопрос. В предверии надвигающегося пя-тидесятилетия Октября, весной прошлого года, как я уже упоминал, он написал такой рассказ. Прочел он его только одному человеку. И вот теперь о существовании рассказа вдруг стало известно в КГБ.

Зуев ждал ответа. И Нетудыхин сказал:

— Такой рассказ мной был написан. Но я его потом уничтожил. Я вообще не счи-таю себя прозаиком.

— А зачем же писал?

— Ну, видите ли, садясь за стол, не всегда знаешь, что у тебя получится. И даже если ты и написал какой-то текст, то надо дать ему время отлежаться, чтобы ты мог от-страниться и оценить его объективно.

— А если я тебе предъявлю рассказ сохранившимся, что ты на это тогда скажешь?

"Неужели откопали бутыль?" — подумал Нетудыхин с ужасом. (Тут, в скобках, я замечу, что в то время, когда Зуев допрашивал Тимофея Сергеевича, на квартире у Заха-ровны производился обыск.)

— Рассказ сожжен, — твердо глядя в глаза Зуеву, заявил Нетудыхин.

— Но ты же, твою мать, противопоставил в нем Ленина и нас, чекистов! Ты по-нимаешь, на кого ты поднял руку?!

— Ничего подобного! — сказал Нетудыхин. — Акцент в рассказе сделан на ко-мичности ситуации актера, попытавшегося с помощью искусства повлиять на жизнь. Это современный Дон Кихот.

— Нетудыхин, не верю я тебе, не верю! — заявил Зуев. — Изворотливый ты очень. Не станешь ты потехи ради писать такой рассказ. Не любишь ты советскую власть. А она ж тебя, сорванца, в люди вывела, не забывай. Не пойму я, откуда в тебе все это? Вроде свой парень, а гадости пишешь! — Зуев сильно хлопнул пачкой "Беломора" по столу. — Ну напиши ты что-нибудь веселое, жизнеутверждающее. Чтобы люди по-смеялись от души. Нет, ты ковыряешься, лезешь куда-то — хер его знает, куда.

— Да ведь и веселое можно написать по-разному, — сказал Нетудыхин. — Мож-но, как ранний Чехов, с грустью. А можно и с раблезианским хохотом. Кому что дано.

— Каким-каким?

— Раблезианским. Рабле, Франсуа Рабле.

— Это кто таков?

— Французский писатель.

— Ну, французы — народ несерьезный. Им все шуры да муры. А мы люди идей-ные. Он когда жил, твой Рабле? Или еще живет?

— 16-й век.

— Ну вот, видишь, совсем старый. Нехрен ему в ХХ-м веке околачиваться среди нас.

Нетудыхин с улыбкой подумал, что могли бы сказать французы, слушая о себе этот разговор двух русских.

Зазвонил телефон. Зуев снял трубку и долго слушал кого-то, ничего не отвечая сам. Лицо его казалось бесстрастным. Трубку телефона он плотно прижимал к уху и не-возможно было понять, что он с таким вниманием и так долго выслушивает. Наконец, Зуев трубку положил.

— Да, Тимофей Сергеевич, французы нам не чета, — произнес он в неопределен-ности и задумчивости. — Я тебя сейчас переведу в другой кабинет, а сам ненадолго от-лучусь. Вот бумага и ручка, возьми. Изложи мне сюжет своего рассказа более-менее подробно. И вспомни, кому ты давал его читать? Когда, где? Кто еще при этом присутст-вовал? Если сжег рассказ, — если, конечно, сжег, — то тоже, когда и где? Может быть, свидетели были при этом…

— На рыбалке сжег, — сказал Нетудыхин. — Ночью. Спалил, разжигая костер.

— Ну, в общем, ты меня понял. Вверху оставь место для заголовка. Я вернусь — напишешь под мою диктовку. Пошли. — И они вышли из кабинета Зуева.

"Что его так всполошило? — думал Тимофей Сергеевич, шагая впереди Зуева. — Куда он так неотложно торопится?"

А ответ был прост: привезли бумаги Нетудыхина.

Не было у них текста рассказа, не было. Если бы он у них имелся, Зуев бы разго-варивал с ним по-другому — не выпытывая, а обвиняя. Но Коля — как же так? — такой, казалось, умный и стоящий в негласной оппозиции к властям человек, на деле вдруг обернулся элементарным стукачем. Прочти Нетудыхин "Сюрприз" еще кому-нибудь, может быть, он и засомневался бы в своем выводе. А тут же двух мнений быть не могло, содержание рассказа было известно только одному человеку — Шорохову.

Николай Дмитриевич Шорохов работал в областной газете фельетонистом. По-знакомился с ним Нетудыхин в позапрошлом году в больнице, где они оба лежали на об-следовании. Узнав, что фельетоны, которые Нетудыхин не раз читал, принадлежат Шо-рохову, Тимофей Сергеевич был приятно удивлен. Ну и конечно, Нетудыхин — христи-анская душа — не удержался и во время совместный прогулок вокруг больницы прочел тому с десяток своих стихотворений.

После выписки познакомились поосновательней. Не знал Нетудыхин, что на мес-тах, где проходила критическая информация о советской власти, КГБ держал, как прави-ло, людей своих. Вот и получилось, что он сдуру-спьяну прочел как-то Шорохову только что испеченный рассказ. Потом даже ругнул себя за столь безалаберную доверчивость. И все же такой оборот он предположить не мог. Значит, они его пасли уже давно.

"Ах, ты Коля, Коля-Николай! И зачем же ты это сделал, скотина безмозглая? — думал Нетудыхин. — Шорохов! Надо же: чуть не Шолохов. Слова, этимологически вос-ходящие к одной основе". Впрочем, правду сказать, кое-какой шорох в городе этот газет-ный шут своими публикациями производил и прикрывал таким образом свое истинное лицо.

… Тимофей Сергеевич закончил осмотр кабинета, в котором его закрыл на ключ Зуев. Закурил. Нет, писать он ничего не будет. Он должен стоять на одном: рассказ был, но он его сжег. А что там в рассказе написано, кто знает лучше автора? Автор волен ис-толковывать его так, как он это понимает сам. "Пусть волокут, суки, Шорохова на очную ставку, если они, конечно, захотят его вскрыть".

В молчавшем репродукторе, который висел на стене, как и в кабинете Зуева, что-то неожиданно щелкнуло. С чего бы это? Нетудыхин подозрительно на него покосился и тихо прошел к окну.