Жерар Клейн - Боги войны. Запрещенная реальность. Зеленая машина.

ГЛАВА 10

Остерли кивнул.

— Я тоже пришел к такому заключению. Кто даст себе труд проверять всех сумасшедших, чтобы определить, действительно ли они те самые сумасшедшие, которых в свое время зарегистрировали? — Он усмехнулся. — Я. Будут прочесаны все клиники для нервнобольных по всей провинции. Есть у вас еще какие-нибудь идеи?

— Много, — устало сказал Кейслер, — но никакого практического плана, чтобы выгнать их из укрытия..

— У меня та же проблема.

Кейслер посмотрел на него и сердито схватил свою сигару. Неужели ему нечего делать? Конечно, наука. Медицина и секретная служба понятным образом дружно работали вместе, но все же… Он невольно посмотрел на записи и затянулся — и вдруг в голове шевельнулась мысль: может, она принесет успех…

Он ненадолго прикрыл глаза и отложил сигару.

— Бен, мне кажется, у меня идея.

— Мы сможем ею воспользоваться? — заинтересованно спросил Остерли.

— Не знаю, но мне представляется, что Джиллиад обнаружил совсем новый путь, как мне кажется, с очень многими оригинальными отклонениями. — Он опять затянулся. — Если говорить откровенно, многое из того, что он сделал, и еще больше то, что он собирается сделать, меня пугает.

— Есть какая-нибудь взаимосвязь с нашей проблемой?

— Понятия не имею. Я его еще не спрашивал, но, возможно, ему что-нибудь придет в голову.

Остерли вынул трубку изо рта и выдохнул облако дыма.

— Давайте его сюда.

— Все в свое время. Сначала лучше послушайте, что он сделал. И все без посторонней помощи и подсказки. — Он мгновение помолчал, потом схватил записи. — В ходе двадцати заседаний Джиллиад подверг себя программе самоанализа. Когда потом он попросил специалистов проверить и проанализировать его результаты, они нашли их не только совершенно правильными. Они были намного правильнее, глубже и точнее всего, что на сегодняшний день дали наши анализы чужака.

— С Машиной? — Остерли встал и уставился на Кейслера. — Как же, черт возьми, он это сделал?

— Он объединил основу всех религий и великих философий. “Познай себя”. С помощью Машины он ставил себя в самые различные трудные ситуации и фиксировал время, когда он начинал проигрывать.

— А как он это определял? — заинтересованно спросил Остерли.

— Сначала он ставил себя в ситуацию, скажем так, большой опасности, и…

— Но он же в любое время и любым способом мог выйти из нее.

— Пожалуйста, не перебивайте меня. Джиллиад приказывал своему разуму забыть этот путь бегства и, что еще удивительнее, сам себе приказывал отключать Машину в последнее мгновение. Короче говоря, он сконструировал душевный вентиль безопасности, а потом снова приказывал своему разуму забыть о нем. Поэтому, в принципе, из ситуации, в которую он себя помещал, не было никакого выхода.

Остерли опять присел на краешек письменного стола и направил на Кейслера мундштук своей трубки.

— Это прорыв, Эд, даже я это вижу. — Он наклонился вперед. — давайте его сюда.

— Все в свое время, я уже говорил. Я дал одному из своих лучших людей задание поработать с ним. — Он посмотрел на часы. — Точно через пятнадцать минут они начнут эксперимент, который Джиллиад описывает как “вторую ступень”. Хотите посмотреть?

Остерли поднялся.

— Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы помешать мне сделать это? — Он улыбнулся и сунул руки в карманы брюк. Кейслер задумчиво улыбнулся в ответ.

— Ладно, идемте. — Он открыл дверь и вышел в лабораторию.

В комнате испытаний у экранов суетились техники, вторая группа сгрудилась у проектора.

Кейслер поприветствовал присутствующих взмахом руки.

— С Келдреном, мне кажется, вы уже знакомы. Один из моих лучших людей. Келдрен, объясните мистеру Остерли суть эксперимента.

У Келдрена были рыжие волосы и узкое красное лицо, выглядевшее озабоченным.

— Я постараюсь покороче, сэр. Как вы знаете, Джиллиад после своего появления здесь подвергся проекции и чуть было не погиб. Теперь он хочет проделать все снова, чтобы проверить, мог ли он выжить с помощью собственной инициативы. — Он сделал паузу и потеребил себя пальцами за нижнюю губу. Он развил одну, предположительно, правильную теорию, согласно которой даже резистентный не сможет силой воли противиться проекции. Субъективные впечатления слишком сильны и пересиливают внутреннюю убежденность.

— И что?

— Он считает, сэр, что нашел субъективный ответ.

— А вы, кажется, сомневаетесь в этом.

— Да, сэр. Во-первых, он о многом молчит и не хочет рассказать мне, как выглядит его решение. А во-вторых, я иду на ощупь. Я не знаю, что он задумал.

— Объясните-ка мне поподробнее.

Келдрен немного помедлил.

— Ну, сэр, он попросил меня воспроизвести самые отвратительные субъективные впечатления, какие только придут мне в голову. Он хочет дать понять, что будто бы нуждается в них — только в оптической стадии на экране, чтобы я отбросил все барьеры. Но настоящей его цели, я, конечно, не знаю. Загвоздка в том, что я читал много отличных произведений и имею богатую фантазию.

— Но, должно быть, будут приняты меры безопасности?

— Конечно, сэр, с помощью измерителя истерии в тело Джиллиада встроены различные устройства для переключения, но все равно это чертовски опасно.

Внесли стулья, и Кейслер сел.

— Вы в этом разбираетесь, верно? — спросил он. — Проецируемое изображение в комплексе со звуками и шумами появится на настенном экране напротив. Как только проекцию настроят и отрегулируют, на первом плане появится Джиллиад. Все его реакции и субъективные впечатления зримо предстанут перед нами.

— Понимаю. — Остерли уселся рядом с ним. — А где Джиллиад?

— По соседству. Он не любит зрителей.

— Нет. — Келдрен наклонился вперед. — Он сейчас появится субъективно, я имею в виду — в ситуации, изобретение которой готовит мне угрызения совести. — Он вытянул руку. — Смотрите на экран…

Все повернулись, и Остерли спросил: — Ради Бога, Келдрен, откуда вы взяли такую сцену?

Келдрен нервно откашлялся.

— У меня, кажется, ужасное воображение.

Остерли удивленно взглянул на него.

— Да уж, трудно спорить.

Для Джиллиада, который субъективно действительно находился там, это было более чем продуктом фантазии, это было реальностью. Он, конечно, знал, что сцена была проекцией и не обладала конкретной или объективной реальностью. Он знал также, что ничто из того, что он видел или переживал, не существовало вне его воображения. Но опасность все же была. В этом воображаемом мире могли быть вещи, способные нанести субъективные или психосоматические повреждения. Кроме того, опасность или страх могли быть настолько велики, что это грозило длительными душевными расстройствами.