Сборник - Важнейшее из искусств

Демиургам нечего любить. Поэтому они не умеют уважать. Поэтому им остается только ненависть, которую сами они полагают честностью и широтой мысли.

Теперь Быков и Юрковский выходили на улицу вместе. Так как-то само получалось.

Нынче дул резкий холодный ветер, подмораживало; на мир наваливалась зима. В ледяном воздухе фонари над ползучей рекой автомобильных горбов блистали режуще, точно прожектора с вышек. Пора было думать о елках. Быков попробовал закурить, защелкал зажигалкой перед криво торчащей из стиснутых губ сигаретой. Ветер несколько раз срывал с зажигалки пламя. Юрковский, ни слова не говоря, оттопырил просторную полу роскошного пальто и прикрыл зажигалку Быкова от ветра. Занялось. Быков затянулся.

– Спасибо, – сказал Быков.

– Да не за что, – ответил Юрковский, снова застегиваясь.

– Не думал, что это будет так, – неловко сказал Быков.

Юрковский кивнул. Буркнул:

– Если бы я заранее прочел сценарий…

– Да уж, – пробормотал Быков. – А вот вслепую… Это, знаешь… ну… как с перестройкой.

– Да, похоже, – задумчиво сказал Юрковский. – Каждый эпизод по отдельности – все правильно, справедливо, честно. Но вот так в одну дуду, в сумме… шаг за шагом… Когда спохватишься оглянуться, куда это, мол, мы забрели, – мама дорогая!

– А теперь уже не отказаться. Тошно бросать работу на половине. Да и… деньги, черт возьми… ощутимые.

Юрковский, морщась, несколько раз кивнул: мол, ощутимые, да.

– Никогда я не любил Совдеп, – нехотя проговорил он потом. – От всей души радовался, когда он лопнул, но… После такого мне хочется, как, помнишь, у Данелии в «Паспорте» – на каждом углу царапать «Слава КПСС!».

Быков затянулся, стряхнул пепел в ветер.

– Я бы уж давно в коммунисты записался, – признался он, – если бы не рожа Зюганова. Как увижу в телевизоре, так тошнит.

Юрковский криво усмехнулся:

– А я бы давно записался в демократы, но как вспомню рожу Немцова, так тоже тошнит.

– А к Грызлову слабо? – с любопытством осведомился Быков.

– А к Грызлову пускай грызуны сбегаются, – хмуро ответил Юрковский. – Где наш амбар? Хрум-хрум-хрум!

– М-да, – произнес Быков. Затянулся. Закашлялся. Раздраженно стряхнул пепел. – Двадцатый век скомпрометировал ответы…

– Но не снял вопросов, – влет закончил Юрковский знаменитую цитату.

Невесело посмеялись. Потом Быков для порядка спросил, не сомневаясь в ответе:

– Ну что, мыться пойдем?

– Обязательно, – сказал Юрковский.

Быков отбросил недокуренную сигарету. Они обнялись, Быков скомандовал: «Левой!» – и они, печатая шаг, точно идущий на помывку взвод, грянули по гололеду мимо бесчисленных припаркованных у студии иномарок, мерзнущих на ветру, и во все горло скандируя хором: «Надо, надо умываться по утрам и вечерам!»

На них оглядывались, а узнав знаменитые лица, благоговейно столбенели и расплывались в умильных улыбках.

В «Петушках» все было вроде как всегда, но как-то не так. И парочка, стоявшая перед Юрой, почему-то страшно раздражала. Давно бы уже выбрали себе по стакану и отвалили. Так нет, они прямо тут, перед стойкой, беседу взялись беседовать. С чего они начали, Юра не слышал, не прислушивался к их разговору поначалу, и первая реплика въехала ему в уши лишь потому, что парень вдруг заговорил на повышенных тонах:

– Да мне твои Киркоровы и Биланы по барабану! Даже не собираюсь про этих децилов тереть!

Девушка обиженно отвернулась от приятеля. Некоторое время оба, как бы каждый сам по себе, с подчеркнутой пытливостью исследовали карты напитков. Бармен терпеливо ждал. Юра тоже терпеливо ждал. А любимая, наверное, тоже более или менее терпеливо ждала его за столиком; сегодня – видно, по случаю первых морозов – народу было особенно много, и Юре пришлось ее усадить не как обычно, в уютном уголке, а под цитатой про «мы займемся икотой». Место так себе, на проходе. А эти обдолбанные, испугавшись неожиданной размолвки из-за пустяка, решили наводить мосты тут же, опять-таки не трогаясь с места.

– Вот Китай снова трясет, – сказал парень примирительно, – это да…

Девушка сразу повернулась к нему, как подсолнух к солнцу. Вернулась общая тема, и она не замедлила ее подхватить:

– Чо, в натуре? Я не слыхала… Ужас, ужас… Погоди, а как это – зимой трясет? Зима же! Зимой земля замерзает!

– Молодые люди, – не выдержал бармен.

Если бы не он, Юра, верно, до утра бы стоял.

С двумя «Ксюхами» он торопливо вырулил между столиками к любимой. Поставил стаканы, сел.

– Ну ты тормоз.

– Да это не я тормоз!

– А кто?

– Да вон те двое… Вон, видишь? Да ладно, ну их, лучше начнем наш маленький расколбас. – Он слегка приподнял стакан с болтающимся пристальным лунму. – С первым морозным днем!

– И вас туда же… – Она с улыбкой ответила ему зеркальным движением, они чокнулись, накатили, и на какой-то момент стало хорошо, как всегда.

Но минут через пятнадцать тягучего обмена репликами ни о чем Юру черт дернул за язык. Уж очень хотелось ему поделиться с любимой тем, какие поразительные просторы и бездны ему начали открываться.

– Я тут помалу в образ продолжаю входить, – пояснил он.

Как бы заранее оправдался. Без рессоры начинать грузить про теорию относительности – это ж у любимой мозги вынесет.

– Ну?…

– У Стругацких все типа шибко грамотные, так что и мне надо… И вот какую смешную хрень вычитал. Прикинь: если на нас посмотреть в четырех измерениях, мы все всегда перемещаемся со скоростью света.

– Чего? – обалдело сказала она.

Живописно треснутый стакан с коктейлем растерянно замер у ее пухлых губ.

– Да не стремайся, это как два пальца. Я когда въехал, меня вообще конкретно проперло. В четырехмерных координатах пространства-времени одно и то же движение разделяется на движение во времени и движение в пространстве. Если и то и другое сложить, обязательно получится скорость света. У кого угодно: у тебя, у Кремля, у стакана, у ракеты. Но только в сумме. Если что-то совершенно неподвижно, все его движение приходится лишь на время. Типа на старение. Но если ты начинаешь в пространстве двигаться, ровно на твою пространственную скорость твоя скорость во времени уменьшается. Хотя сумма этих скоростей все равно одна и та же: скорость света. А у самого света, зацени, раз он летит так быстро, как только вообще что-то может перемещаться в пространстве, вся скорость приходится на пространственную, и во времени свет вообще не движется, типа не стареет. Круто, а?

Она уже давно поставила свой стакан и смотрела теперь на Юру даже несколько испуганно. И никак не могла взять в толк: прикалывается он или чисто гонит?