Павел Когоут - Палачка
Возможные сбои, продолжал Шимса, на клиенте не отражаются, их можно исправить, повторив процедуру столько раз, сколько понадобится, обруч, крепящийся на шее, заменяет кляп, а моча и фекалии при горизонтальном положении тела остаются внутри упаковки и не нарушают торжественности момента. Мне могут возразить, закончил он с волнением в голосе — как всякий автор, он в полной мере наслаждался своим детищем, только демонстрируя его зрителю, — что, дескать, стол не соответствует букве закона, закона, предписывающего повешение. Отнюдь! Он нажал другую кнопку, и тут пояснения не потребовались: обруч, перехватывающий горло, оказался соединенным с трубкой, которая молниеносно выдвинулась, приподняв верхнюю часть туловища. В высоту трубка не достигала и полуметра, но кукла даже в полусидячем положении казалась подвешенной за шею, пусть чисто символически. Закон был соблюден.
Приводя стол в исходное положение, Шимса не сводил глаз с девушки. Та наконец оторвала взгляд от шеи куклы — шея вытянулась и стала напоминать гусиную, — и он впервые уловил в ее глазах интерес, как ему показалось, не только к изобретению, но и к изобретателю. Нельзя было терять ни минуты. Он отвел ее наверх, на ходу предложив принять ванну. Он лил шампунь под струей воды, и ее поверхность покрылась густой, словно взбитые сливки, пеной.
— Будете как под одеяльцем! — прокричал он с наигранной бодростью, пока она раздевалась в ванной. — А я пока кофейку соображу!
Обычно в его богатой практике все складывалось так, что женщины сами отдавались ему, и он презирал мужчин, подменяющих сексуальное влечение алкоголем или наркотиками. Свой фирменный кофе он готовил, лишь когда партнерша доходила до полного изнеможения: в случае необходимости он добавлял в ее порцию немного виски, сам же пил только чистый кофе, к тому же без кофеина — в этом он оставался спортсменом, принципиально не принимающим допинг. А чтобы не перепутать напитки, он пользовался двумя старинными стаканами для грога: на одном был выгравирован парень в шляпе с пером, на другом — девушка в нарядном головном уборе; этот-то стакан он и наполнил сейчас: две трети — виски, одна треть — кофе и взбитые сливки. На сей раз пришлось начать с кофе по-ирландски, чтобы Лизинка поскорее расслабилась.
— Нырнуть! — с наигранной строгостью скомандовал он, как только зашел в ванную. — Буду пить с вами, чтобы вы не…
Он онемел, словно музейный смотритель, обнаруживший на месте дешевой мазни подлинного Ренуара. Салатовый кафель, с которым обычно контрастировали гривы цвета воронова крыла, преобразился в бархат, по которому струился золотистый шелк. Кроме волос, над белым муслином шеи виднелось худенькое личико, но при мысли, что вся она, обнаженная, находится на расстоянии вытянутой руки, у него отказали все тормоза. Как на грех, он был одет в чем приехал, затянут ремнем, застегнут на все молнии и кнопки и вдобавок держал в каждой руки по полному стакану. Пока он, с трудом соображая, подавал один стакан Лизинке, а другой ставил на раковину, пока снова брал из ее рук стакан, мешавший его планам, пока его наконец-то освободившиеся руки возились со сложной пряжкой в виде подковы, физиология не выдержала. Он едва не покраснел, ощутив на бедрах горячую влагу, но сумел вывернуться.
— Пойти, что ли, переодеться, — сказал он, снова протягивая стакан туда, где, по его предположениям, под пеной находилась рука, — а вы пейте, пейте, пока не остыло!
Он сорвал с крючка, под которым горкой валялась ее одежда, темно-синий велюровый халат и, выходя, подарил ей свою коронную улыбку, недавно покорившую ее мать. Он и не подозревал, что эта ерундовая — при его-то потенции — поллюция станет в его судьбе тектоническим сдвигом, незримым предшественником сейсмической катастрофы.
Как ни спешил он, чуть ли не раздирая на себе липнущие к ногам джинсы и белье, она все-таки успела до его возвращения осушить стакан. Взбитые сливки смягчили привкус виски, и она по неопытности решила, что пьет кофе по-венски. Войдя в ванную, Шимса опешил, подобно музейному смотрителю, обнаружившему на месте Ренуара вульгарную порнографию. Лизинка уже не пряталась под благоухающим покрывалом, наполняющим ванную шумным шелестом лопающихся мыльных пузырьков. Разомлев от жаркого воздуха и от горячего питья, богато насыщенного алкоголем, она высунула из воды руки и ноги, чтобы немного их охладить; вместе с ними из пены вынырнули грудки, превзошедшие самые оптимистические надежды Шимсы.
Грудь ее, с двумя острыми жалами сосков, небольшая, но высокая, упругая, идеальной формы, а главное, с таким бесконечным изяществом как бы вырастающая из ее хрупкого тела, эта грудь, столь же невинная, сколь и опасная, столь же беззащитная, сколь и коварная, столь же трогательная, сколь и соблазнительная, — потрясла его.
В то же время он был разочарован. Он предполагал, что девушка будет защищать свою девственность, и собирался как можно дольше растянуть борьбу, чтобы у них обоих остались самые яркие воспоминания. Впрочем, невинность, с которой она сейчас поддавалась ему, не спуская с него серьезного и, похоже, хмельного взгляда, искупала для него все остальное. Теперь уже не надо и даже нельзя больше ждать! Словно священнодействуя, он потянул за шнур халата, завязанный лишь для виду. Лизинка наблюдала за ними. Бок о бок с паном доцентом стоял второй мужчина, скорее всего близнец (они были ужасно похожи друг на друга в одинаковых темно-синих халатах). Она попробовала угадать, кто же из них пан доцент, но тут они оба одинаковым движением развязали шнуры, сбросили халаты и стали похожи еще больше. Потом они одновременно влезли в ванну, поскользнулись и упали на нее. Она расхохоталась, когда они вместе с ней целиком заполнили ванну, да еще так смешно бултыхались и все пытались ухватить ее. Стыд-то какой — она вспомнила, что на ней нет лифчика, и испугалась, как бы пан доцент с братом не рассердились за это.
Едва Шимса, сгорая от нетерпения, взгромоздился на девушку, первый же его заход остановила волна: рот, раскрытый для поцелуя, заполнился мыльной пеной. Отплевываясь, он старался раздвинуть бедра девушки; главное — войти тут же, в ванне, чтобы не мучилась (у него не раз были случаи убедиться, что в теплой воде дефлорация не так болезненна). Тут он обнаружил, что она, как подобает благовоспитанной Девице, моется в трусиках от купальника с эластичным пояском на застежке (трусики-то зачем оставила? — недоумевал он, не сообразив, что, может быть, по рассеянности). Вместо того чтобы осыпать ее ласками, ему пришлось возиться с застежкой, да еще на ощупь. Однако он не поддался панике и сумел собраться, как в те решающие моменты, когда надо было исхитриться одновременно набросить на клиента петлю и выбить у него из-под ног скамейку, придерживая узел «шимки» точно за ухом, в ямке величиной с пятак. Наконец он справился с застежкой, просунул руки под трусики, растянул их и стащил по восхитительно миниатюрным и упругим ягодицам и длинным гладким ногам вниз. Пытаясь повернуться вместе с ней на бок, чтобы было сподручнее, он наглотался воды, закашлялся, и непроизвольно прикрыл рот той рукой, в которой держал трусики.