Марина Воробьева - Тут и там: русские инородные сказки - 8

1. Памятник Петру Первому.

2. Вечный огонь.

3. Скульптурная композиция «Старик и золотая рыбка».

Остановились на последнем, потому что тащить Петра к площади было неловко и накладно, огненные письмена внесли бы во всеобщее праздничное настроение зловещую эсхатологическую нотку, а старикан с рыбой — как раз недалеко, буквально за угол завернуть и не провалиться в недостроенный к торжествам колпак Александровского пассажа.

Зеленокожий инопланетянин моргает выпученными глазами, тщетно пытаясь уловить глубокий философский смысл в надписи: «И останешься ты, баба, у разбитого корыта».

— Я не понимаю, — печально говорит псевдо-Клаату.

— А тут и понимать нечего, — воинственно отвечает Елена. Она успела избавиться от скафандра биозащиты и сейчас разгуливает в простом ситцевом платьице. Если бы не минусовая температура на улице, платьице ее бы даже красило. Сейчас бедная женщина посинела и стучит зубами от холода. — Понимать нечего. Бросил меня вот его папаша, — она тычет пальцем в Вилика, который пытается открутить рыбе хвост, — бросил и подался на Марс, на урановые рудники. Говорил, денег заработаю и станет у нас жизнь счастливая и богатая. И стала бы. Не сдохни он через два месяца от лучевой болезни. А так осталась я, милый, у разбитого корыта — вот тебе и весь сказ.

— Ты хорошая женщина, — с надеждой говорит инопланетянин. — Спаси меня, и я сделаю тебя четвертой женой. И сына твоего усыновлю.

— На хрена мне папаша такой зеленый и скользкий? — возмущенно орет мальчик. — Моя семья — все человечество. Эй, дядька милиционер, хватайте лимитчика — он без прописки к нам заселился и мамку мою уговаривает в жабы пойти!

Через парк уже бегут менты, размахивая дубинками.

— Знаете, — печально говорит инопланетянин, когда его пинками опрокидывают на землю и начинают вязать, — будь я и вправду этим вашим Клаату, я бы Землю спасать не стал.

— Дорогой мой, — широко ухмыляется набежавший с операторской группой Теодор Симеонович, — а кто вам, собственно, сказал, что Землю спасли?

— Послушайте, — ярится Дьер, — Клаату встречался с одним ученым. Одним! Зачем же вы затеяли внеплановое заседание Академии наук?

— Ах какие вы, наши заокеанские друзья, непонятливые, — сетует Бочкадельников, намазывая на ломтик буженины толстый слой икры. — У академиков всегда роскошные банкеты. Мне делегатов кормить надо? Съемочную группу надо кормить? А на какие, спрашивается, средства?

— Но комитет выделил вам средства!

— Эти средства мы уже израсходовали.

— На что?

— На озеленение детских садов и пришкольных участков. А вы что подумали?

У кафедры два академика сцепились, вырывая друг у друга блюдо с паштетом. Перед доской сиротливо стоит студент-заочник и выводит длинную математическую формулу. Зеленокожий инопланетянин смотрит на студента с сочувствием и пониманием.

Над Москвой сгущается вечер. Трибуны засыпает легкий снежок. Свет прожекторов пробивается сквозь поземку. Зрителей поубавилось, а те, кто остался, мало внимания обращают на инопланетянина и его свиту.

— Пора закругляться, — решительно говорит Дьер.

— Да, пора, — соглашается Теодор Симеонович. — А хорошо повеселились. Когда еще в следующий раз так соберемся…

— А я вот не люблю собираться, — хмыкает Дьер. — Роем как-то привычней.

У невысокой елочки рядом с кремлевской стеной стоит Вилик, Елена и инопланетянин. Елена и Вилик крепко держат трехпалые лапки инопланетянина в своих руках.

— А может, не надо? — обреченно спрашивает зеленокожий. — Дети ведь. Жена.

— Дети и жена на очереди, — утешает мальчик. — За ними скоро придут.

Инопланетянин поворачивает сморщенную мордочку к Елене. Та отводит глаза.

— Извините. Мы ведь, в сущности, не виноваты…

— А кто виноват?

— Эй, кончайте там трепаться! — горланит в рупор Бочкадельников. — У меня свет уходит.

— И никуда он не уходит, — с неожиданной злобой говорит Елена. — Свет давно уже ушел.

Под кожей ее ладоней и предплечий пробуждаются сотни маленьких созданий. Плоть женщины начинает таять, рассыпаться, и стальные мухи, из которых она состоит, устремляются из кистей Елены в тело инопланетянина. Наносаранча в ладошках Вилика, будто ожидавшая сигнала, тоже подается вперед — и через секунду на месте зеленокожего уже катается мельтешащий тысячами жужелиц и жвал клубок, а через две все кончено. Облако саранчи взвивается над площадью. Да и сама площадь медленно распадается: здания тают, будто съедаемые кислотой, рушатся опоры прожекторов, облачками взлетают к черному небу зубцы стены и лица поздних прохожих. На секунду задерживаются купола собора — но и их сметает черным ветром, в потоках и водоворотах которого еще угадываются черты Дьера, и Теодора Симеоновича, и плавник золотой рыбки. А потом гигантская туча поднимается и — будто и не было минутной передышки — возобновляет свое течение сквозь пустой и голодный космос.

О них слагали стихи и пели песни. Она любила его всем сердцем и клялась, что будет с ним вечно. Он любил ее безумно и клялся, что найдет ее и в будущей жизни. Об их любви говорили, что она на тысячу перерождений. Конечно, те, кто так говорил, и не подозревали, насколько они правы. И конечно, их история закончилась трагично: он был убит, она повесилась. Но остались обещания.

В следующей жизни он долго ее искал и нашел. Она была очень бедна и не очень чиста, поэтому брала за ночь сущие копейки. Он заплатил ей вдесятеро, а затем уехал в глушь, где и провел остаток своих дней в одиночестве. Она же потом долго мучилась от ощущения, что упустила свой случай. Умерли они почти в один день, от сифилиса.

Затем она была богата, а он беден. Конечно, ее бы это не смутило, если бы она нашла его. Но она искала и искала, а он все не находился (он в этот раз не искал и еще очень боялся проституток). Она начала отчаиваться и стала употреблять опиум. Но конечно, судьба не настолько жестока — она дала им шанс. Один раз, сквозь опиумный туман, она увидела его и попыталась сказать ему, как рада, что нашла его, но вышло у нее, признаться, не очень внятно. Он пробормотал себе под нос: «Куда катятся женщины, ей один шаг до шлюхи» — и ушел. Она быстро сошла с ума и умерла, он жил долго и очень несчастно.

Потом случилась война, и ее взяли в плен совсем ребенком. Ее купил и подарил ему на день рождения его отец. Она любила его всей душою и старалась ублажать как могла. Он полюбил ее всей душою, но проговорился другу. Друг проговорился другому другу, и вскоре над его любовью к малолетней рабыне смеялся весь город. Он перерезал себе горло, ее продали богатому старику, который вскоре скончался от инфаркта. Тогда ее прирезали, на всякий случай, — ведь наверняка это она приносила несчастья.