Александр Казанцев - Озарение Нострадамуса

И там, у Халатинкова, его ждал новый удар.

В лаборатории сверхнизких температур установили, что сверхпроводимость капризно исчезает и при малейшем нагреве, и при превышении сравнительно небольшой напряженности магнитного поля. Накопить энергию для выстрела таким способом не удастся…

Удрученный, вернулся Званцев к Иосифьяну.

Тот выслушал друга.

— Как сказал мудрый академик? «Падать можно, но только не духом». Учись у него. Вместо «Ниагары» он целый океан новинок получил, а мы, если не выходит стрельбы по американским империалистам, ударим их по голове нашей магнитофугой.

— Что ты имеешь в виду, Андроник?

— Понимаешь, Саша. В Нью-Йорке в этом году открывается международная выставка «МИР ЗАВТРА». В Советском павильоне горькой для кое-кого пилюлей будет огромная диорама с изображением построенных за пятилетки заводов-гигантов. А между ними модели поездов будут шнырять. Так мы их двигать будем невидимым магнитным полем магнитофуги. Сделать это — пара пустяков!

— Игрушки вместо межконтинентального орудия?

— Ты тоже игрушку в Наркомате показывал, а дело большое закрутил. Придет и наше время для электропушек. Еще доживем. А сейчас поедешь в Америку. Меня секретные разработки здесь на якоре держат.

И Званцев неожиданно для себя попал в Америку и демонстрировал там удивленным зрителям незримую силу, движущую пока модели поездов.

Но запомнились ему в Америке 1939 года не только дома в облаках или трехэтажные улицы с надземкой, где проходили тогда паровые поезда, обдавая дымом прилегающие к дороге Дома, не знаменитые пилон и перисфера острая пирамидоидальная башня и огромный шар у ее основания на территории выставки, а закладывание там в глубоком колодце «БОМБЫ ВРЕМЕНИ», которую через пять тысяч лет должны выкопать потомки, прочтя послание к ним Эйнштейна, и достать образцы быта своих далеких предков: их автомобили, кинофильмы и… подтяжки, которым американцы придавали особое уважительное значение, подчиняясь капризной моде. В закладывании «БОМБЫ» участвовал сам Альберт Эйнштейн, с которым Званцеву очень хотелось поговорить, но не удалось, как многое другое в жизни.

На обратном пути он побывал в очаровавшем его Париже где каждый камень мостовой говорил об истории украшенной пером Александра Дюма, проехал через Германию накануне Второй мировой войны, удивляясь обходительному обращению с ним, русским, немецких таможенников, не желавших осматривать его тощий багаж, и пограничных офицеров, отдающих ему честь при виде «красной паспортины». Он не знал еще о заключении два дня назад советско-германского пакта о дружбе и ненападении.

В Москве Званцев сделал последнюю попытку возобновить работы по созданию электроорудия, видя для него и мирное применение: для разгона самолетов или межпланетных кораблей катапультами. И еще виделся ему могучий электромолот, сила которого превзошла бы все существующие устройства, но для этого требовались средства.

В Наркомате, на знакомой площади Ногина, уже не было ни Орджоникидзе, ни Павлуновского. Говорить пришлось с неким Чебышевым, который, в отличие от знаменитого математика с такой же фамилией, не обладал воображением.

— У нас нет средств для перспективных изобретений, — закончил он тяжелую для Званцева беседу.

Званцев чувствовал себя полным неудачником и, уволясь из ВЭИ, согласился с предложением «Детиздата», прочитавшего в «Ленинградской правде» содержание его сценария «Аренида», написать по его мотивам роман.

Иосифьян, занятый какими-то партийными неприятностями, казалось, совсем забыл о нем, и Званцев горестно подводил итоги своего горе-изобретательства.

К тому же страну лихорадило от громких судебных процессов над оппозиционерами. Один за другим пали их жертвами, Пятаков, а потом Бухарин. Павлуновский просто исчез, и в его кабинете сидел кто-то другой. Арестовали и поволжского немца Шефера, мягкого и милого отца Ингрид, отличавшегося исключительной аккуратностью, педантичностью и превосходным знанием немецкого языка. Возглавляя технический отдел завода в Подлипках, он был для директора Мирзаханова особенно ценным при общении с работающими на заводе специалистами из Германии.

Ударом был для Званцева выстрел в висок Орджоникидзе, когда за ним пришли чекисты. Позвонив Сталину, он просил его прекратить это безобразие и услышал издевательский ответ: — Гони их в шею.

Не вынеся позора, старый революционер предпочел застрелиться.

И, наконец, шумный процесс над Тухачевским, который был для Званцева подлинным героем. Он чувствовал себя одиноким кустом среди вывороченных с корнем деревьев.

Ведь даже Чанышев, первый, кому поведал Званцев о своем замысле, не избежал горькой участи. Его арестовали, судили и сослали в Воркуту, где, оставаясь заключенным, он, проявив свои незаурядные способности, стал начальником одной из шахт. После реабилитации он, тяжело больной, не покинул своей шахты. Побывав в Москве и встретившись со Званцевым, он произнес такие пророческие слова:

— Поверьте, Саша, ваше изобретение вернется к нам, но уже из-за рубежа.

Так оно и случилось. Спустя сорок лет в Америке на склоне горы собирались соорудить электрокатапульту (ту самую секретную, а потому незапатентованную электропушку), которая запустит космический объект со второй космической скоростью, не нарушая выбросами реактивных двигателей целостность озонного слоя атмосферы, как это описал Званцев в своем втором романе «Мост друзей».

Как и во множестве других случаев, русское изобретение возвращалось к нам из-за рубежа, и конструкторы советского авианосца копировали американскую электрокатапульту, которая выстреливала… самолетами, и даже не знали о засекреченной разработке сорокалетней давности.

Не избежал гонений и профессор Иосифьян. Кто-то донес, что его отец из Нагорного Карабаха принадлежал к реакционной партии, и талантливый молодой ученый был тотчас исключен из партии. Все высшие инстанции подтвердили исключение, но Андроник не сдался и обратился к XVII съезду партии. Съезд восстановил его в правах коммуниста.

Но как впоследствии выяснилось, почти весь состав этого съезда позже был репрессирован Берией и его подручными.

Званцев не мог понять, каким образом он, не добившийся успеха в создании электропушки, в условиях повальных арестов не только не был арестован, но даже попал в Америку, за Железный занавес, куда выехать можно было только особо доверенным людям.

По возвращении его оттуда Ингрид сказала ему:

— Израиль Соломонович Шапиро, твой соавтор по сценарию, явился ко мне, предлагая выйти за него замуж, поскольку тебя на днях арестуют. Уверена, что он донес на тебя. После того как режиссер Эггерт попал в концлагерь, он хочет остаться один и поставить ваш сценарии сам.