Френсис Шервуд - Книга сияния

— Значит, жена еврейского сапожника — тот самый портной, вернее, портниха, которая сшила мой камзол? Чем же все это закончится? Евреи захватят власть?

— Она самая красивая женщина в Праге, — заметил Киракос.

— Самая красивая женщина в этом городе, которую я ни разу в глаза не видел? Самая красивая? Я должен оценить ее красоту. Приведите ее ко мне, и раввина тоже, и еще эту штуковину… ну, голема. Подумать только — все это происходит прямо у меня под носом, а я и ведать ни о чем не ведаю! Где был мой двор? Что они там вообще делают? А совет — он сегодня собирался? Где этот тошнотворный мерзавец Румпф, ему положено всем управлять, а он только груши околачивает! Где Розенберг? Оторвите его, наконец, от жены — все равно у них ни черта не получится.

Император вскочил с кресла и заметался по галерее.

— А эта швея, еврейка, — что у нее самое привлекательное?

— Никто ее настолько подробно не видел, ваше величество, — ответил Вацлав.

— Ее лицо, — сказал Киракос, — и ее тело.

— Но ведь это получается все, разве не так? Я должен ее увидеть. Я должен ее получить.

— Она никуда не ходит без своего мужа. Их обычаи…

— Да будь ты проклят, Вацлав! Скажи, Киракос, как это тебя угораздило на нее наткнуться?

— Киракос прячется за стенами их купальни и подглядывает, ваше величество.

— Ничего подобного.

— А ты, Вацлав, как ее высмотрел, могу я спросить?

— Я знаю Рохель с детства, ваше величество.

— Рохель, значит, — осклабился Киракос.

— Теперь все ясно, — объявил император. — Это целый заговор с целью держать меня в неведении. Где этот мерзостный служка? На кухне должно быть хоть что-нибудь, что я смог бы съесть прямо сейчас. Варенье, кусок хлеба… И Пуччи сюда… нет, сперва певцов, пусть они исполнят «Первую книгу мадригалов» Монтеверди. Музыкантов, этих змеев свернувшихся, весь мой оркестр. Горячее вино с пряностями. Ну, живо.

— Ваше величество, а вы бы не хотели немного отдохнуть? Позвольте мне помочь вам улечься в постель.

— В постель, Вацлав? Я не хочу в постель. Сейчас день, и я собираюсь познакомиться с самой красивой женщиной в Праге. Больше того, я должен познакомиться не только с этой еврейкой, но и с человеком-големом — и ты смеешь предлагать мне улегся в постель? Вот ее я точно в постель уложу. Значит, она замужем? Тем лучше. Как насчет права первой ночи, которое прежде супруга всегда принадлежит дворянину, королю, боже ты мой, императору?!

— Этот старый обычай, ваше величество, уже давно вышел из моды.

— В самом деле, Вацлав? А у меня не вышел.

Голем Йосель, обладая силой двенадцати солдат, занимался женской работой. Он мешал овсяную кашу, потрошил кур и рыбу для обеда в Шаббат. Йосель подмел дом раввина метлой из маленьких прутиков, а затем, ползая на четвереньках с тряпкой в руках, отдраил все полы. Он отчистил песком горшки, убрал пепел из очага, высыпал его в компостную кучу, которую еженедельно переворачивал. Отнеся помойные ведра к реке, голем тщательно отчистил их остатками пепла, после чего вымыл и снова расставил под кроватями ночные горшки. Затем он ведрами натаскал воды из колодца во внутреннем дворе, вымыл ею тарелки, вытер их и расставил по своим местам в буфете. Дальше Йосель занялся дровами — нарубил поленьев, составил поленницу и принес хворост из леса. Он также присматривал за детьми, играл с ними во всякие игры — в кости и камешки, в кегли, в лошадку, роль которой исполнял он сам. Йосель провожал женщин до синагоги, дожидался их там, чтобы проводить обратно до дома, ибо, хотя он и считался кем-то вроде евнуха, на женскую половину синагоги ему заходить не дозволялось… равно как и на мужскую.

В тот понедельник Йосель стирал белье во внутреннем дворе в котле с водой, подвешенном над костром, когда вдруг услышал шум. Поначалу он подумал, что разбойники все-таки явились сжечь Юденштадт. Голем немедленно побежал к воротам еврейского квартала.

Первым появился мужчина в шутовском наряде из разноцветного тряпья, что трепетал у него на бедрах, точно юбка ярких перьев. Он нес в руках ветку с позвякивающими коровьими колокольчиками и распевал:

— Паяцы!

Дети за дверьми домов гомонили, как воронята в гнезде, и хлопали в ладоши. Женщины высовывались из окон на вторых этажах зданий, где они обычно вытряхивали покрывала и откуда выбрасывали на улицу помои. Мужчины городка выбирались из трактиров и, сложив руки на груди, вставали посмотреть, одновременно смущенные и ошеломленные.

Человек в шутовском наряде явно изображал герольда. А за ним, шаркая ногами, влеклось пестрое сборище — уроды, калеки, слабые костями и разумом. Полное собрание гротескных созданий, марширующих под звуки дудки и барабанчика и распевающих непристойные гимны.

Услышав такие песенки, горожанки заохали и заахали. А мужчины расхохотались.

«Паяцы, паяцы…»

Уроды расхохоталась и вывалили наружу языки, а потом нетвердой походкой двинулись дальше, кружась и заковыляли в грубой пляске. Одна женщина, колченогая и горбатая, играла на своей дудке прилипчивый мотив. Другая семенила боком на всех четырех, точно краб. Мужчина с карбункулами на шее, крупными и блестящими как яблоки, кривоногий и сухорукий, двигался скачками, посмеиваясь и скаля зубы. Безносый мужчина непрестанно тряс кувшином с галькой. Двое детей с тюленьими плавниками вместо рук хлопали ими и кричали «ура». Женщина, считавшая себя волчицей, рычала и каталась по улице. Прекрасная девушка со спутанными волосами, одетая в лохмотья, чьи ладони были сцеплены в молитве, распевала хвалы Деве Марии.

Йосель стоял там, потрясенный и растерянный. Кто эти люди? Женщина-краб бочком присеменила к Йоселю и посмотрела на него снизу вверх.

— Ну что, красавчик, гони монету — али нету? Слышь, мастер Карабас, ты, часом, не из нас?

Йосель отшатнулся, открыл рот и испустил стон.

— Ни языка, ни тона, ни голоса, — женщина хрипло захохотала, подобралась поближе и ущипнула Йоселя за икру. — Ты мне не родственник, болезный?

Йосель снова замычал.

— Он не может говорить, — женщина-волчица припала к земле, словно собираясь облизать его новехонькие сапоги. Затем подняла вверх свое волосатое лицо, просеменила по кругу и дважды перекувырнулась через голову.