Нил Шустерман - Обделённые душой

Роберта пытается высушить своей салфеткой пятно растекающегося по скатерти чая — задача невозможная. Кэму приходит в голову странная мысль: если бы скатерть по закону наделили правами личности — ей бы понравилось, что какая-то салфетка пытается забрать у неё законную добычу — чай?

— Я хочу кое-что показать тебе, — говорит Роберта. — И когда ты увидишь это, тогда ты, возможно, посмотришь на всё несколько иначе.

Она поднимается, уходит на кухню и возвращается с ручкой и чистым листом бумаги. Сев за стол рядом с Кэмом, она отворачивает скатерть и кладёт лист на сухой участок стола.

— Напиши здесь своё имя.

— Чего ради?

— Увидишь.

Кэму неохота спорить. Он берёт ручку и аккуратно выводит «Камю Компри».

— Хорошо. А теперь переверни листок и напиши снова.

— Да к чему всё это?

— Сделай одолжение.

Кэм переворачивает бумагу и собирается писать, но Роберта останавливает его:

— Не смотри. На этот раз, когда будешь писать, гляди на меня. И говори мне что-нибудь.

— Что говорить?!

— Да что в голову придёт.

Кэм вперяется взглядом в Роберту и пишет своё имя, одновременно выговаривая подходящую цитату из своего тёзки: «Желание быть правым — признак недалёкого ума». Затем он вручает листок Роберте.

— Вот. Довольна?

— А теперь взгляни, что ты написал, Кэм.

Он смотрит на листок. Поначалу ему кажется, что всё правильно, что перед ним его подпись. Но тут в его голове словно щёлкает выключатель, и Кэм видит на бумаге нечто непонятное.

— Что это? Я этого не писал!

— Именно это ты написал, Кэм. Читай.

— Буквы какие-то корявые... Уил Таши... Таши...

— Уил Таши’ни, — произносит Роберта. — У тебя его руки и его двигательный центр в мозжечке, а также соответствующие участки в коре. Видишь? Это его нервные соединения и мышечная память позволяют тебе играть на гитаре и управляют тонкой моторикой.

Кэм не может отвести глаз от написанного. Выключатель в мозгу продолжает щёлкать: «Моя подпись. Не моя подпись. Моя. Не моя».

Роберта смотрит на него с бесконечным сочувствием.

— Как же ты можешь подписывать документы, Кэм, если даже твоя подпись тебе не принадлежит?

Роберте очень не нравится, когда Кэм выходит гулять в одиночестве, особенно по ночам. Но сегодня она не в силах его остановить.

Юноша быстро шагает по мокрой от дневного дождя улице, но у него такое чувство, будто он идёт в никуда. Что-то гонит его, не даёт оставаться на одном месте, словно ему тесно в собственной шкуре. Как там в рекламе? Да, вот оно: Биосистемический синдром дизунификации личности. Идиотское состояние, излечить которое можно только с помощью расплетения.

Все его мечты, все намерения уничтожить «Граждан за прогресс», стать героем, достойным любви Рисы, ничего не стоят, если он всего-навсего вещь, собственность армии. Роберта заблуждается. Это не просто юридическое определение, заморочка крючкотворов-законников. Как она не понимает, что когда кто-то даёт тебе определение, ты теряешь способность определять себя сам? В конце концов он станет тем, чем его считают. Он станет вещью.

Ему нужно каким-то образом заявить о своём существовании вопреки любым утверждениям закона. Нужно что-то, чем бы жило его сердце несмотря ни на какие бумажные определения. Риса могла бы дать ему это. Но ведь её здесь нет...

А может, стоит поискать в других местах?

Кэм начинает обыскивать свою память в поисках мгновений духовной сопричастности. Вот его первая исповедь, вот бар-мицва, вот церемония, где его учат произносить «бисмилля». Он видел, как его брата крестили в греческой православной церкви и как сжигали тело бабушки на традиционных буддийских похоронах. Почти все религиозные верования представлены в его сознании — скорее всего, это сделано с умыслом. Наверно, таков был один из многих критериев, с которыми Роберта подходила к подбору его составных частей. Такая уж она дотошная.

Но которая из религий даст ему искомое? Кэм знает, что если он заговорит об этом с раввином или буддийским священнослужителем, то они ответят ему мудростями, которые лишь умножат вопросы. Типа: «Существуем ли мы потому, что другие воспринимают нас как таковых, или достаточно и нашего собственного суждения?»

Нет. Кэму нужна реальная и приземлённая догма, которая ответит ему конкретно: да или нет.

В нескольких кварталах отсюда есть католическая церковь — старая, с замечательными витражами. Во «внутреннем сообществе» Кэма набирается солидное количество верующих этой конфессии — достаточно для того, чтобы, вступая под своды храма, он ощутил почтение и трепет.

В церкви совсем немного народу — месса окончена, время исповедей подходит к концу. Кэм знает, что делать.

— Святой отец, отпустите мне мои прегрешения.

— Поведай о них, сын мой.

— Я ломал вещи. Я крал их. Электронику. Автомобиль — может, пару штук. Возможно, я как-то пытался изнасиловать девушку. Я не уверен.

— Не уверен? Как ты можешь быть в этом не уверен?

— У меня ни о чём нет полных воспоминаний.

— Сын мой, ты можешь исповедаться только в том, что помнишь.

— Это как раз то, что я пытаюсь донести до вас, святой отец. Все мои воспоминания обрывочны. Кусочки и фрагменты.

— Хорошо, я приму твою исповедь, но, мне кажется, тебе требуется нечто большее, чем таинство исповеди.

— Это потому, что мои воспоминания — от других людей.

— …

— Вы слышали, что я сказал?

— Я так понимаю — в тебе есть донорские части?

— Да, но...

— Сын мой, ты не можешь нести ответственность за действия не принадлежащего тебе мозга, как не можешь нести ответственность за действия пересаженной тебе руки.

— Парочка таковых у меня тоже имеется.

— Прошу прощения?

— Моё имя Камю Компри. Вам это ни о чём не говорит?

— ...

— Я сказал, что моё имя...

— Да, да, я слышал, слышал. Я просто удивлён, что ты пришёл сюда.

— Потому что у меня нет души?

— Потому что для меня это редкость — принимать исповедь у общественных деятелей.

— Значит, вот что я такое? Общественный деятель?

— Почему ты пришёл сюда, сын мой?

— Потому что я боюсь. Боюсь, что я, возможно, не... не существую.

— Твоё присутствие здесь доказывает, что ты существуешь.

— Да, но в качестве чего? Скажите мне, что я не ложка! И не чайник!

— Я не улавливаю в твоих словах смысла. Прости, но у меня длинная очередь на исповедь...

— Нет! Это важно! Мне нужно услышать от вас, что... Мне очень нужно знать... что я человек!