Александр Розов - Пингвины над Ямайкой

«До индустриальной эры, трое производственных рабочих могли обеспечить себя с семьями, и еще одного человека, не занятого непосредственно в производстве. Потом соотношение стало меняться. К финалу индустриальной эпохи, один работающий на производстве уже мог обеспечить свою семью и еще девять, занятых чем то другим. Постиндустриальное развитие привело к тому, что непосредственно в производстве (теперь уже включая инженерию, промышленный менеджмент и прикладную науку) нужен один человек из ста. Это очень здорово! Остальные могут заниматься массой интересных и полезных дел: фундаментальная наука, медицина, бытовой сервис и   развитие сферы развлечений. Но псевдо-демократическая система толкает людей в сторону агрессивного паразитирования, которое психологически обосновывается морализаторством. На одного занятого в производстве и девять, занятых в других конструктивных сферах, возникает девяносто моралистов, которые мешают жить и работать. Таким способом псевдо-демократическая система пытается защититься от сверхпроизводительности постиндустриального труда. Точнее, от сопутствующих эффектов сверхпроизводительности не-конвейерного машинного производства».   

На этой фазе дока Фрэдди прервали требованиями объяснений и примеров из жизни. После некоторого размышления (и глотка пива) он пояснил: «На конвейере каждый работающий – это живая гайка. В не-конвейерном производстве каждый – это некая индивидуальность. Рабочий, инженер, программист, уборщица. Мальчишка-китаец, привозит на своем фургоне коробки с едой на базу Форбишер. Он кричит от самой стоянки: «Эй! Хватит делать ракеты! Пора кушать! Иначе в мозгах совсем не будет витаминов!». Его зовут Чак Фан и на каждом новом космическом аппарате, который взлетает с площадки Эверетт-Маунт – печать его индивидуальности. И мнение этого мальчишки для меня значит больше, чем мнение кучки бездельников в комитете по средствам массовой информации. Это постиндастриал. Это система, которая грозит размыть фундамент пирамиды моральных авторитетов и лишить бюрократическую верхушку главных рычагов контроля. Я отвык от пирамиды за два месяца работы в Муспелле, и был поражен, узнав о реакции т.н. «общественного мнения». С 15 по 20

апреля самым обсуждаемым вопросом было соответствие эксперимента «Баллиста» описанию пришествия Антихриста и конца света в Апокалипсисе. А после 20 апреля, когда публику с трудом убедили, что конца света не будет, самой обсуждаемой темой стало отсутствие одежды на астронавтах, а в некоторых случаях – и на сотрудниках наземной группы в Муспелле. Замечательный, правдивый, веселый, занимательный, научно-популярный и документальный фильм «Астроинженерная одиссея», снятый Жанной и Дейдрой, обсуждался круглыми столами в прямом эфире на ведущих TV-каналах, на предмет наличия в нем признаков порнографии. Самому эксперименту досталось раз в двадцать меньше эфирного времени. Вообще-то меня тут спросили о политэкономической платформе. Так вот: если политика строится на апокалипсисе и системе табу вокруг голой задницы, то об экономике и говорить нечего. У социума с подобной политикой одна дорога: в землю, а оттуда – на полку в музей археологии».

Хлебнув еще пальмового пива, док Фрэдди ответил на вопрос о своих планах. Как выяснилось, на днях он вместе с Жанной Ронеро-Хаамеа, в компании двух молодых людей, неизвестных широкой публике, отправляется в юго-восточный Туамоту – на атоллы Муруроа и Фангатауфа, где будет центр подготовки марсианского проекта «Caravella». О перспективах этого проекта он сказал: «У меня не вызывает особых сомнений техническая сторона. Гораздо сложнее дело обстоит с экипажем. Вряд ли Европейское космическое агентство наберет в экипаж коммунистов с Элаусестере, а никаких других людей, способных психологически выдержать подобную миссию, я просто не знаю. Впрочем – возможно я драматизирую. Практика покажет…»

************

…

Джеспэ восхищенно хлопнул ладонью по колену.

– Здорово! Прогрессивные американские ученые тоже за коммунизм!

– За коммунизм, который уже построен, – поправил Оскэ, отхлебывая чай.

– Конечно! – молодой тиморец кивнул, – Когда-нибудь его построят везде!

– Может, и построят. Но это проще сказать, чем сделать.

– Ты не веришь, что коммунизм победит? – удивился Байио.

– Кого победит? – поинтересовалась Флер, отбирая у Оскэ кружку.

– Ну… Буржуазию.

– Прикинь, бро, – вздохнула она, – Мы с моим faakane типичная буржуазия. Ты твердо уверен, что нас надо побеждать?

– Вы – буржуазия? – недоверчиво переспросил Эсао Дарэ.

– Шутят, – фыркнула Стэли, – Как про бездомных коммунистов с картинками на пузе.

– Кроме шуток, – ответила она, – про бездомных с картинками могу показать  фото, а буржуазия я потому, что у меня доля в папиной и маминой ферме, а это…

– Ну-ну, заливай больше, – перебил Хуго, – твой папа, товарищ Микеле, воевал тут за социализм, у него медаль за оборону Оекуси, а твоя мама солдат-интернационалист. Думаешь, мы телевизор не смотрим?

– Если ты буржуазия, то кого ты эксплуатируешь? – вмешалась Одит. 

– Меня, – сказал Оскэ, – Мой чай присвоила, а это я его налил. А я почти пролетарий.

– Вот именно, что почти, – Флер хихикнула, – Ты частный предприниматель, буржуй.

– Уточняю: я индивидуальный труженик, фрилансер, попутчик пролетариата.

– А твой контрактный процент в мадагаскарской фабрике? Ты капиталист, в натуре! 

– Это форма расчета за трудовое участие, как в кооперативе, – возразил он.

– Если вы – буржуазия, то я – крокодил, – подвела черту Ирэн.

Оскэ, выбрав момент, отнял у Флер кружку и, сделав глоток, поинтересовался.

– На счет крокодилов. Тут ночью реально опасно купаться, или вранье?

– Тут вообще-то бывают морские крокодилы, – ответил Джеспэ, – Но меньше, чем в Австралии. Там их охраняют, а у нас почти всех пустили на шкуры. Одного живого я видел в прошлом году, только не здесь, а на востоке, у пролива, где остров Жако.

– Безопасность надо соблюдать, – строго сказал Даом Вад, поднимаясь на ноги.

Прежде, чем кто-либо понял, что сейчас произойдет, молодой кхмерский линейный командир вытащил из кармана рубашки предмет, похожий на крупное темно-серое куриное яйцо, нажал на нем что-то, и длинным красивым взмахом забросил его на полсотни метров в море. Через пять секунд глухо бабахнуло, и под водой сверкнула зеленоватая вспышка, осветив широкий и невысокий горб искрящейся пены.

– Y una polla, – проворчала Флер, – хоть бы предупредил…

– Теперь точно безопасно, – ответил кхмер, – можно купаться, если хочется.