Анатолий Ириновский - Жребий

Кока была детдомовским старожилом. Она ввела Нетудыхина в курс потаенной жизни детдома и сориентировала Нетудыхина в его дальнейшем поведении.

Постепенно, из разговоров с ней, он узнал ее историю. Родилась она в Таллине. Отец ее был эстонский еврей, мать — прусская немка. В год оккупации Прибалтики родителей ее репрессировали. Маленькую Нелу забрала к себе во Владимир родная тетка, сестра отца. В

47-м тетка неожиданно умерла от инфаркта. Куда деваться? Был еще брат у отца, дядя Боря. Он проживал где-то в Москве. Но адрес она его точно не знала. Решилась все же попробовать его отыскать. И самостоятельно отправилась поездом в Москву. Никакого дядю она, конечно, не нашла. В конце концов оказалась здесь, в детдоме. В ее душе надолго сохранилась эта горечь от несостоявшейся встречи с дядей, которого нерасторопная московская милиция почему-то так и не смогла отыскать. Зато дядя, много позже, разыскал Нелу сам. Она узнала, что в момент, когда она колесила в его поисках, он уже находился в Мельбурне, хорошо осведомленный о судьбе своих близких…

Нетудыхин, разумеется, о своей мужицкой биографии не стал распространяться. Сказал ей просто: отец погиб в войну, мать умерла. Теперь он босячничает.

— Как-как? — переспросила она. — Босячничаешь? А что, есть такое слово?

— Ну, босякую, — неуверенно ответил он.

Она была очень чувствительна к языкам. Немного говорила на идише — тетка научила, — и ей легко давался немецкий.

После первых исповедальных вечеров, проведенных с нею, Нетудыхин понял: он действительно втюрился по уши. Еще такого с ним не было, чтобы он не мог заснуть до утра…

А страна решительно поднималась из руин. Люди с превеликим трудом восстанавливали порушенное войной. Жизнь обретала новый смысл. Везде нужны были руки.

У Нетудыхина появилась идея: по окончанию учебного года просить, чтобы дали путевку в ФЗУ или РУ. Тогда такие направления практиковались. Детдомовцев принимали без всяких экзаменов. Однако Нетудыхин несколько поторапливал судьбу.

Был в детском доме воспитатель. Майтала его звали. То ли это фамилия его была, то ли кликуха, данная пацанами, Нетудыхин точно не знал. Толстый такой, с заплывшими от жира глазенками, с ватными руками и ласковой, льстивой улыбочкой. И вечно неряшливый, засалено-блестящий какой-то.

Вот этот маразматик и положил вдруг глаз на Коку-Нелу. Пацаны это дело унюхали сразу и донесли Нетудыхину. Он спросил у нее:

— Это правда?

— Что ты, Тима?! — заверила она его. — Он просто ко мне по-отцовски благожелателен.

Нетудыхин не поверил, но дальше расспрашивать не стал.

Накануне майских праздников Майтале выпало ночное дежурство в спальном корпусе. Дело обычное. Отбой в общежитии производился по звонку в 22.00. А кружок художественной самодеятельности детдома готовил в тот вечер праздничный концерт, в котором Кока была ведущей программу. Мама Фрося, руководитель кружка, сильно задержала детей на генеральном смотре. Группа пришла в общежитие около одиннадцати вечера. Под видом выяснения причин такого нарушения режима Майтала зазвал Коку к себе в дежурку, и при закрытых дверях состоялся у них жаркий разговор. Что там у них произошло, толком никто не знал. Только через некоторое время малыши, занимавшие комнаты против дежурки, услышали вскрики и какую-то подозрительную возню. Немедленно сообщили старшим…

Через минуту дверь дежурки пацанами была высажена, и Майтале устроили темную. Били его безжалостно: ногами, шваброй, табуретами, вымещая на нем всю накопившуюся злость. Когда включили свет и опомнились в ярости своей, Нетудыхин, глядя на потерявшего сознание Майталу, вдруг понял: теперь ему опять придется бежать. Тут же подстегнулся напарник — Коля Рынков. Уходить решили немедля, пока не прибыла милиция.

Нетудыхин поднялся на девичий этаж и объявил Коке о своем решении.

— Другого выхода нет. Иначе меня зашпаклюют в колонию. — Она была совершенно растеряна, виновато молчала.

Двое рослых пацанов вызвались помочь им перелезть через монастырскую стену. Кока принесла ему невесть откуда добытые новые мальчиковые ботинки его размера. Он переобулся на дорожку. Потом, в бегах, глядя на них и вспоминая о ней, он так и не мог разгадать, откуда же она их взяла.

Из общежития вылезли через окно первого этажа и стали пробираться вдоль спального корпуса, подальше от проходной и въездных ворот. Пацаны с Рынковым шли впереди, сзади — Нетудыхин с Кокой.

Молчали. Нетудыхин держал ее за руку. Дойдя до бывших монастырских погребов, он сказал ей, остановившись:

— Прости. Я не хотел этого. Так получилось.

— Господи! — сказала она, почти как взрослая. — Ну что же это такое?! — Через минуту молчания добавила: — Определишься, напиши маме Фросе. Мы спишемся. Я буду ждать. Сколько бы времени ни прошло.

— Я напишу, — пообещал он. — Я обязательно напишу маме Фросе. Даже из тюрьмы…

Первым пошел Коля. Подсаженный пацанами, он глухо шугнул на той стороне и замолк, словно его там и не было. Нетудыхин с тревогой подумал: "Целый ли?" И пошел к стене сам, крепко стиснув Коку за плечи.

Уже находясь на верхотуре, он на несколько секунд задержался и сказал пацанам:

— Будут допрашивать — валите все на нас. — И ей: — А ты держись! Я найду тебя! Я обязательно к тебе вернусь! — Прыгнул вниз.

Кока не выдержала — разрыдалась…

… У Тимофея Сергеевича тоже подкотил комок к горлу при этих воспоминаниях. Но он был сегодня доволен собой: прорыв, кажется, произошел.

Вряд ли стоит здесь в подробностях рассказывать о дальнейших похождениях Нетудыхина, которые в конечном счете привели его в "места не столь отдаленные". Но чтобы читателю был понятен последующий ход событий, кое-какие коррективы внести надо.

Письмо Нетудыхин все-таки маме Фросе написал. Ошибся, правда, обратным адресом: не из тюрьмы написал, а из лагеря. И, к своему удивлению, получил ответ.

Мама Фрося сообщала ему, что та давняя история с Майталой закончилась практически ничем. Майтала долго лежал в больнице. Много раз допрашивали Нелу и таскали пацанов. После выхода из больницы Майтала проработал месяца два или три и умер. Дело прекратили. А Нела сейчас учится в медицинском училище. Вот ее адрес. Дальше сообщалось место проживание Коки.

Началась переписка. Боже, какие он письма писал ей! Петрарка бы позавидовал, наверное. Поэтому я, со своими скромными возможностями, не берусь пересказать их. Это было бы равносильно, как высокую лирику поэта излагать прозой. Кока никак не ожидала, что в нем, мальчишке, — а она представляла его все еще мальчишкой, — обнаружится столько неподдельной страсти.