Алексей Грушевский - Игра в Тарот

Сознание не ушло вместе с болью. Лишь чувства погасли, пропали тоска и отчаянье. Всего его залило равнодушие. Безучастно, как сквозь мутное стекло, бесчувственный и равнодушный, Толик видел, как всё пространство заполнили радостные, бешено скачущие и трещащие всеми своими деревяшками Сукубы, видно приветствующие пополнение в своём племени.

Алхимик и, оскалившаяся в чудовищной улыбке, ведьма устало и счастливо смотрели на их сумасшедшее торжество. Потом они подошли к Толику. Алхимик, стал вращать рукоятку меча. Скоро он её отвинтил. Из Толиковой макушки выпирал небольшой болт, на который и был привинчен весь испещрённый кабалистическими знаками эфес. Алхимик несколькими точными и сильными ударами массивной ручкой вогнал этот болт по самую шляпку в теперь уже абсолютно бесчувственную толикову черепушку. Затем взъерошил его рыжую шевелюру, видно, чтобы закрыть место ранки.

Как сквозь вату Толик услышал:

— Ну, вот кажется и всё. Дело сделано. Однако какой этот, рыжий, красавец! Отборный экземпляр — заключил Алхимик, с нескрываемым торжеством осматривая свой новый трофей.

Это последний? Вся соль собрана? — с надеждой спросила уродливая колдунья.

— Знаки говорят что, может быть.

— Значит надо ждать прихода медиума?

— Да, надо попробовать. Быть может, на этот раз нас ждёт удача.

Алхимик направился к выходу. За ним, подагрические хромая, еле таща банку с Инкубом, заковыляла старуха. Вместе с ними стал удаляться и свет их свечей. Как только в том уголке, где только что окончилась вся эта мистерия, стало темнеть, деревянные марионетки мигом стали разбегаться, спеша успеть к своим куклам, пока там ещё теплились маленькие язычки дрожащего пламени. В последних отблесках, играющих тревожной рябью на поворачивающимся старом зеркале, Толик увидел, как к нему на колени прыгнул его рыжий Сукуб. Ещё через мгновение, зеркало скрипнуло, повернувшись к нему своей тыльной стороной, обитой чёрным бархатом, и свет полностью исчез. На Толика обрушилась тьма. Просто тьма.

Настоящая тьма это когда ничего нет. Ни света, ни чувств, ни боли, ни мысли…

Рыжий Толик с самого начала искал, предназначался, служил и был, наконец, полностью предан именно этой тьме.

— Да, всё ж таки в этой глуши есть, где пережить ссылку — Подумал Николай, озирая внутренности старого сарая в конце двора. Он помнил его. В детстве он часто оставался на лето у дяди Толи и тёти Веры. И, конечно же, самым интересным для него местом тогда был именно этот гараж-сарай. Целая мастерская. Какое там было богатство! Как он любил лазить по полкам, с трудом до них дотягиваясь, подставляя, табуреты, лесенки, да всё что придётся, проникая до самых высоких и дальних уголков, бесконечно находя на них всё новые и новые чудесные предметы.

Дядя был когда-то генералом авиации. Как помнил Николай, уже тогда, когда он мальчуганом исследовал этот мир чудес, дядя Толя был уже на пенсии, но сарай пусть и бывшего начальника аэродрома, был полон необыкновенных для мальчишки богатств, особенно тех, которые были свалены на верхних полках, самых недоступных и манящих. Там были старые лётческие очки, какие-то приборы, замысловатые детали, выцветшие разноцветные с золотой тесьмой погоны, кокарды, значки, карты, чёрные от времени кожаные портупеи, шлемы, фуражки, и… Николай там даже однажды нашёл настоящую ракетницу с комплектом выстрелов к ней. И потом он с друзьями всю светлую июньскую ночь, уйдя подальше от городка, стреляли и стреляли из неё.

Ох, и досталось же ему потом! Николай улыбнулся, его захлестнула тёплая волна воспоминаний. Да, тогда мир был добр, светел, полон чудес и казался таким большим, а главное, была полная уверенность, что он станет только лучше…

Увы, теперь Николай знал — мир стал хуже. И когда-то полная чудес пещера Алладина превратилась в обыкновенный пыльный сарай, а богатства — в старый хлам, словно каким-то неведомым колдовством всё рассыпалось в труху. Хотя… возможно, в этом пространстве было нечто, всё ж таки, даже сейчас пытающиеся сопротивляются тлену разрушения. Непокорно вздыбившись, хоть и присыпанная толстым слоем серого праха, стояла посреди сарая мятая гора старого брезента, даруя надёжду, что всё ж таки, возможно, один раритет, ради и вокруг которого и было выстроено всё это покосившееся от времени сооружение, сумел пройти сквозь разрушительное время, не только устояв под её всё перемалывающими жерновами, но, как знать, может и приумножив свою ценность.

Николай подошёл к стоящему посреди сарая накрытому старым пологом дядиному авто. Да нет, конечно, же чепуха, не может быть… Уже тогда эта старая «победа» больше ремонтировалась чем ездила, а теперь… Николай обошёл вокруг, разглядывая длинные и покатые скрытые пыльной материей очертания, словно под пожухлой от времени тканью таился скелет давно уже умершего ящера.

— Ну что ждёшь? Давай, посмотрим, что осталось. Может, сможешь на колёса поставить — раздался тётин голос.

— Пыли будет много. Смотрите сколько её на брезенте. Сдёрнем — непрокашляемся — ответил, отчего-то медля, Николай.

— Там на полках очки должны быть и респираторы — ответила тётя.

— Так ведь такие же пыльные. Столько же лежали. Вы же сколько уже сюда не заходили? Их надо спиртом протереть.

— Давай доставай. Ищи. Я их промою. Раз взялись сделать — надо сделать — подгоняла не в меру разгорячившиеся старуха.

Николай нашёл лестницу-раскладушку. С усилием расправил её, осыпав кучку трухи и подняв облако пыли. Чихая, полез к верхним полкам. Да, там был всё тот же старый покрытый пылью хлам. Но, увы, тех богатств, среди кучи ломаного бесполезного старья, что сводили в детстве с ума, не было и в помине. Пошарив, он скоро нашёл пару летчицких очков, в растрессковшейся от времени кожаной оправе, и армейских респираторов.

Тётя ушла их мыть и протирать. Николай присел рядом с верстаком. Покрутил ручку. Она поддалась. Удивительно, шло тяжело, но работало! Послышался протяжный скрип, словно кто-то не то стонал, то пел похоронную.

— Может и с машиной не всё так безнадёжно — подумал он, поёжившись от озноба порождённого звуками старого верстака.

Стало даже интересно. Нет, конечно, ему и до этого хотелось посмотреть на старую дядину «победу», но сейчас, когда в нём зажглась искра надежды, что машина, быть может, и не окончательно убита, желания взглянуть резко прибавилось.

Наконец полог был сдёрнут. Когда облако пыли немного рассосалось, взору предстала дядина «победа». На первый взгляд, она неплохо сохранилась. Хоть и пожухла, как и всё в этом мире, но, видно, дядя её последние свои годы тщательно готовил к консервации. Колёса были сняты, стояла на кирпичах, всюду были видны следы какой-то иссохшей обильно намазанной гадости, наверное, какого-то теперь уже позабытого современной цивилизацией консерванта. Николай притронулся к шершавой от этого поверхности, почудилось, что он воочию видит, как кряхтящий старик мажет и мажет свою «ласточку» промасленной кистью, словно готовя себе саркофаг, способный пережить вечность.