Мэри Расселл - Дети Бога

— Приходские ребята могут жениться, потому что единственной альтернативой такому решению было посвящение женщин в духовный сан, — с великолепным цинизмом сказал Шон. — Едва ли это можно считать шумным одобрением семейной любви, разве не так?

Выгадывая время, Джулиани прошел через библиотеку, поднимая со столов доклады, приветливо улыбнулся Джону Кандотти, кивнул Дэниелу Железному Коню и Джозебе Уризарбаррене. Сам обеспокоенный создавшейся ситуацией, Джулиани решил, что пришло время поднять эту тему.

— Даже во времена моей юности было больше тех, кто покидал орден, чем тех, кто в нем оставался, — весело произнес он, садясь спиной к окну, чтобы в тускнеющем свете ясно видеть лица остальных, в то время как его лицо скрывала тень. — Для всех будет лучше, если в ордене останутся лишь те, кто действительно предназначен для такой жизни. Но когда-то, в далеком прошлом, подобный уход воспринимали точно самоубийство — смерть в семье, к тому же постыдная, — особенно если человек уходил, чтобы жениться. Разрывались дружеские связи, длившиеся десятилетиями, и по обе стороны многие ощущали себя преданными и покинутыми.

Сделав паузу, Джулиани огляделся, пока его более молодые собратья неловко ерзали в креслах.

— Интересно, что вы чувствуете, видя Эмилио и Джину вместе? — спросил отец Генерал, с легким любопытством подняв брови.

Говоря это, он смотрел на Дэниела Железного Коня, но ответил ему Шон Фейн, откинув голову и с серьезностью школьника прикрыв глаза.

— Стойкость в целибате требует ясного осознания его ценности, которая состоит в том, что он делает нас постоянно пригодными для эффективного использования Богом, — процитировал он громко и монотонно. — Целибат — это воплощение желания поддержать древнюю почтенную традицию и искренней надежды черпать из источника Божьей благодати, которая делает нас способными любить присутствие Бога во всех остальных — без исключения. В противном случае это бессмысленное самоотрицание.

Разродившись этой формулировкой, Шон театрально огляделся.

— С другой стороны, бессмысленное самоотрицание составляло в старые времена половину притягательности католицизма, — напомнил он, — и мне, например, жаль, что это ушло.

Джулиани вздохнул. Пора, решил он, вывести химика на чистую воду.

— У меня, господа, есть авторитетное свидетельство, что отец Фейн — это человек, способный описать водородную связь, словно существо, и я цитирую: «подобен рукам распятого Христа широко раскинутым и держащим в объятиях все живое». Епископ заверил меня, что, когда знаешь о поэзии, таящейся в душе Шона, выносить его ахинею несколько легче.

С удовольствием отметив, как замечательно розовый румянец Шона сочетается с его голубыми глазами, Джулиани, даже не сбившись с ритма, вернулся к насущной проблеме:

— Вы не избегаете Эмилио Сандоса, и никто из вас ему не завидует. Однако это должно вызвать у вас вопросы, и наверняка вызовет. Кто из нас поступает правильно? Он ли отринул свою душу, ил и я загубил свою жизнь? Что, если я был во всем не прав?

Решительней всех эту проблему сформулировал Джозеба Уризарбаренна.

— Теперь, — тихо произнес эколог, — перед лицом радости этого человека, смогу ли я продолжать жить один?

Джон Кандотти потупил глаза, а Шон фыркнул, глядя в сторону, но отец Генерал не отвел взгляда от настоятеля миссии.

— Ставки огромны: жизнь, потомство, вечность, — сказал Джулиани, в упор глядя на Дэниела Железного Коня. — И каждый из нас должен найти для себя ответы.

Долгое время не раздавалось ни звука. Затем тишину нарушил резкий скрежет ножек деревянного стула о каменный пол. Поднявшись, Дэнни несколько секунд буравил Винченцо Джулиани жесткими глазами, темнеющими на широком рябом лице.

— Мне нужен воздух, — буркнул он и, бросив на стол стило, вышел из комнаты.

— Прошу прощения, господа, — мягко молвил Джулиани и последовал за Железным Конем.

Дэнни ждал его в саду — массивная фигура в сгущающейся темноте, воплощение совести.

— Позвольте мне сказать, — спокойно произнес отец Генерал, когда стало ясно, что Железный Конь не снизойдет до того, чтобы заговорить первым. — Вы считаете, что я достоин презрения.

Джулиани сел на одну из садовых скамеек и, вскинув взгляд, различил несколько ярких созвездий, уже проступивших в сумерках.

— Игнатиус как-то сказал, что его успокаивает созерцание ночного неба и звезд, — заметил он. — Со времен Галилея космос был территорией телескопов и молитв… Конечно, Лойоле и Галилею не мешало световое загрязнение, исходящее от Неаполя. На Ракхате, наверно, изумительное небо. Возможно, джана'ата правы, запрещая искусственно продлевать дневной свет. — Он посмотрел на Дэнни. Вы хотите спросить у меня, видя радость этого человека: может ли наша миссия продвигаться по намеченному пути?

— Это непорядочно, — отрезал Дэнни. — Это высокомерно. Жестоко.

— Его святейшество…

— Прекратите прятаться за его спиной, — с презрением бросил Дэнни.

— Вы чрезмерно щепетильны, — заметил Джулиани. — Отец Железный Конь, можно ведь уйти…

— И уступить орден таким, как вы?

— Да. Таким, как я, — сказал отец Генерал, едва сдержав улыбку.

Вечер казался странно тихим. В детстве Винч Джулиани любил звуки, издаваемые болотными квакшами, выводившими трели в каждой низине и наполнявшими летние сумерки песнями без слов. Здесь, в Италии, он слышал только дискантное стрекотание сверчков, и из-за этого ночь казалась бедней.

— Вы молоды, отец Железный Конь, и обладаете недостатками, свойственными молодому человеку. Категоричность. Недальновидность. Презрение к прагматизму. — Джулиани наклонился вперед, сцепив руки на коленях. — Я хотел бы прожить достаточно, чтоб увидеть, каким станете вы в моем возрасте. Это можно устроить. Не хотите со мной махнуться? Проведите год в полете на Ракхат. Когда вернетесь, мне будет восемьдесят.

— Предложение заманчивое. К несчастью, это не вариант. Каждый из нас одинок перед Богом, и мы не можем обменяться жизнями. Может, мне стоит повесить на Иисуса один из вездесущих итальянских знаков? — предложил Джулиани, вскидывая брови. Его небрежный ироничный тон раздражал, и он это знал. — Chiuso per restauro: закрыто на реконструкцию, пока не вернется Дэниел Железный Конь.

— Уповаю на Христа, старик, что твоя работа тяжелей, чем кажется, — прошипел Дэниел Железный Конь, прежде чем направиться к выходу. — Иначе тебе нет прощения.

— Так и есть. Она крайне тяжелая, — сказал Винченцо Джулиани с внезапной свирепостью, заставившей Дэнни обернуться. — Могу я вам признаться, отец Железный Конь? Я сомневаюсь. В моем преклонном возрасте — я сомневаюсь. — Поднявшись, он начал расхаживать. — Я боюсь, что сглупил, живя, как жил, и веря в то, во что верил все эти годы. Я боюсь, что неправильно все истолковал. И знаете почему? Потому что Эмилио Сандос — не атеист. Дэнни, среди нас пребывает наш собрат, чьей жизни коснулся Бог, как Он никогда не коснется моей, и кто считает, что его душу загубили во время духовного надругательства: над его жертвой посмеялись, его преданность отвергли, его любовь осквернили.