Александр Казанцев - Озарение Нострадамуса

Жил профессор Рубинштейн одиноко на территории университета, неподалеку от центральных ворот. Увидев его издали, пожилая привратница фрау Генц, несмотря на тучность и хромоту, переваливаясь с ноги на ногу, поспешила ему навстречу.

Оказывается, военные в черном вручили ей под расписку повестку для непременной передачи из рук в руки профессору Илье Рубинштейну, которого фрау Генц давно знала, еще с того времени, когда он приехал сюда из бунтующей России на конференцию и остался в Германии, видимо, как истый немец.

Повестка была вежливым приглашением (не вызовом!) профессора Рубинштейна посетить гестапо.

Мороз по коже, пробежавший по спине Ильи Абрамовича, сменился самоутешением: если бы его хотели взять, то наверняка дождались бы, а не оставили изысканное приглашение.

В назначенное время, когда дождь уже кончился, Рубинштейн подошел к дому, указанному в повестке, и предъявил ее стоявшему у входа часовому в черной форме с автоматом на груди.

Тот пропустил его в длинный коридор, где пахло натертым паркетом и все блестело чистотой военного корабля.

Его встретил дежурный, тоже затянутый в черную форму, но чином повыше, подвел к двери кабинета и, щелкнув каблуками, предложил ему войти.

Рубинштейн оглядел пустую, опрятную, казенного вида комнату, где по обе стороны письменного стола стояли кресло и стул.

На одной из стен висел портрет Гитлера во весь рост. Он повелительно указывал протянутой рукой за окно, где виднелись только тучи.

Профессор немного подождал стоя, потом, почувствовав усталость в ноге, поврежденной еще во время студенческих беспорядков в Петербурге, решился сесть.

Дверь за его спиной открылась, и он услышал грубый окрик:

— Встать!

Профессор недоуменно поднялся и увидел офицера средних лет в черном мундире, с узким лицом и кончиками усов, лихо закрученных вверх, как у былого кайзера.

Илья Рубинштейн не разбирался в знаках отличия и не понял, кто с одним погоном на плече собирается разговаривать с ним в таком тоне.

Офицер спокойно уселся за стол, педантично открыл ключом ящик стола, достал письменные принадлежности и большой блокнот с изображением свастики на обложке и аккуратно разложил все это на столе.

— Сесть! — коротко приказал он.

Рубинштейн устало опустился на стул.

— Коммунист? — с непритворной ненавистью спросил гестаповец.

— Я исключен в России из Коммунистической партии перед своей эмиграцией в Германию.

— Еврей? — в той же лающей форме задал немец вопрос.

— За последние годы моего пребывания в стране, ставшей моей второй родиной, я не задумывался об этом и никто не напоминал мне о моей национальности.

— Не замечая вашего еврейского произношения? Можете говорить по-русски.

— Для вашего протокола будет удобнее моя немецкая речь.

— Шпион? Заблаговременно засланный в Германию и, для видимости, исключенный из Компартии?

— Нет никаких оснований подозревать меня в этом. Я физик, релятивистский физик, исследующий процессы при субсветовых скоростях.

— Профессия прикрытия?

— Это основная моя специальность, создавшая мне имя даже в глазах такого великого ученого, как Альберт Эйнштейн.

— Еврей, сбежавший в Америку.

— Я не могу судить о причинах, побудивших его покинуть Германию, которая вправе им гордиться.

— Мы не гордимся евреями или цыганами, своей низкой нравственностью противостоящими арийской расе, — и он посмотрел на портрет Гитлера, потом уперся взглядом в Рубинштейна: — Назовите своих сообщников, которым вы передавали полученные вами сведения.

— Я не только не передавал каких-либо сведений, но и при всем желании не мог бы их добыть.

— Значит, признаете, что такое желание испытывали.

— Вы неправильно меня поняли, уважаемый следователь.

— Оберштумбаннфюрер барон фон Шпрингбах.

— У меня никогда не было упомянутых вами желании, герр оберштурмбаннфюрер барон фон Шпрингбах, впрочем, как и поиска любых других сведений, не касающихся круга моей научной деятельности.

— Какие лица были допущены в этот тайный порочный круг?

— Я имею в виду не лиц, а научные статьи и книги.

— Книги? — презрительно повторил следователь и добавил: — Подойдите к окну и полюбуйтесь на судьбу творений ваших, надо думать, любимых авторов.

Профессор, прихрамывая, повиновался:

— Я вижу разожженный во дворе костер, от которого валит дым.

— В этот вонючий дым превращаются книги вашего сбежавшего еврейского мэтра Эйнштейна, а также лженемецкого поэта еврея Гейне, присосавшегося к нордической культуре.

— Но Гейне знаменит не как еврей, а как великий немецкий поэт! — почти с ужасом воскликнул Рубинштейн.

— Не еврею судить, что есть немецкого в стране, куда его заслали наши враги.

— Но меня даже не выслали из Страны Советов, как Троцкого, идеи которого первоначально я разделял, за что и был исключен из партии.

— Причина вашего псевдоисключения нам ясна. Можно наклеить себе бороду Деда Мороза, как говорят русские, и утверждать, что она сама выросла. Но мы умеем срывать все мнимое с черепа, этого разросшегося верхнего шейного позвонка, как остро выразился подлинно великий немец Гете. Мы в состоянии установить истинное происхождение особи из еврейского гетто или цыганской кибитки.

— Да я никогда ее не видел!

— Еще увидите, все увидите, как только что любовались из этого окна сожжением псевдонаучного бреда и рифмованного зазнайства ваших сородичей.

Илья Абрамович, пока оберштурмбаннфюрер был занят писаниной, внимательно вглядывался в чем-то знакомое лицо, силясь вспомнить, где мог его видеть, но тот, внезапно оторвавшись от своего занятия, сам помог профессору:

— Итак, в моем сопровождении, майора германской императорской армии, вы, примкнувший, как бундовец, к группе Ленина и его сообщников: Зиновьева, Крупской, Радека и Инессы Арманд, к которой вы проявляли повышенное мужское внимание, проехали в закрытом и охраняемом мною вагоне через всю воюющую Германию, чтобы разжигать русскую революцию. В Петрограде вы приняли непосредственное участие в Октябрьском перевороте, заняли со штурмом Зимний дворец…

— Штурма не было. Женский батальон сопротивления там не оказал, юнкера разбежались.

— И вы лично присутствовали при аресте всех министров Временного правительства…

— За исключением сбежавшего Керенского.

— Наконец-то вы начали подтверждать обвинение.

— Я не опровергаю, что в то время примкнул к левацкой части большевиков во главе с Троцким.

— Который командовал Красной Армией, победившей добровольческие армии Колчака и Деникина.